# Архив

Виктория Шваб

Представьте себе библиотеку, где вместо книг на полках лежат мертвецы.

У каждого из них есть своя особая история, которую под силу прочесть только Библиотекарям. Потому они называют мертвых Историями, а место, где хранятся Истории, — Архивом.

Маккензи Бишоп — Хранитель Архива, спасающий мир от вторжения злобных бесприютных призраков — пробудившихся Историй.

Однажды происходит нечто жуткое — неизвестный злодей заново переписывает некоторые Истории, подчас стирая целые жизни. И это каким-то образом связано с загадочной деятельностью Библиотекарей и леденящим кровь убийством, произошедшим более 50 лет назад…

> Посвящается Бобу Ледбеттеру, чью Историю я бы с удовольствием прочла, и Шелли МакБерни, оставляющей метку на всем, чего коснется, и на всех, кого встретит

> Над могилой не плачь моей,
> Я не там, не уснула в ней.[1]

> Мэри Элизабет Фрай

Коридоры напоминают мне об августовских ночах на Юге.

О древних камнях и почве, которых никогда не касался солнечный свет.

О дыме — застарелом, терпком, — о грозах и сырой земле.

Но больше всего, деда, они напоминают о тебе.

Я делаю шаг вперед и вдыхаю тяжелый, плотный воздух. Мне снова девять, и за окном лето.

Мой младший братишка, Бен, развалился перед вентилятором и синим карандашом рисует монстров. Я торчу на крыльце, задрав голову к небу, и разглядываю звезды, окруженные нежным светящимся ореолом, — ночь выдалась влажная. Ты стоишь рядом, куришь, покручивая на пальце старое потускневшее кольцо, и со своим распевным, мелодичным луизианским акцентом рассказываешь мне об Архиве, Коридорах и Внешнем мире так небрежно, словно мы беседуем о погоде, обсуждаем, что будем есть, или какую-то подобную чепуху.

Ты расстегиваешь пуговицы на манжетах, закатываешь рукава, не прерывая рассказа, и я впервые замечаю, сколько же у тебя шрамов. Три ровных линии на твоем предплечье и дюжина других отметок переплетаются в причудливый узор, напоминающий трещинки на выделанной коже. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, когда видела тебя в одежде с короткими рукавами, и не могу.

На твоей груди, как всегда, висит старый, заржавленный ключ. Несмотря на то что ночь черна и темна, хоть глаз выколи, он посверкивает, отражая свет. Ты мусолишь в руках какой-то свиток: то и дело сворачиваешь и разворачиваешь его, снова и снова разглядывая чистую белую поверхность, будто на ней что-то должно быть написано. Но листок пуст и нем. Тогда ты сворачиваешь его в узкую трубочку и прячешь за ухо. Едва заговорив, ты начинаешь выводить пальцем узоры на запыленном поручне: тебе не под силу усидеть без движения.

Бен выходит к нам на крыльцо и о чем-то спрашивает. Если бы я могла вспомнить, о чем. Если бы я могла вспомнить звуки его голоса. Но не могу. Зато помню, как ты смеешься и перечеркиваешь пальцем три линии, которые только что нарисовал в пыли. Разрушаешь узор. Бен уходит в дом, и ты велишь мне закрыть глаза. Кладешь в мои ладони что-то тяжелое и гладкое и предлагаешь прислушаться, нащупать тончайшую ниточку памяти, ухватиться за нее и рассказать, что я там увидела. Но я не вижу ничего. Ты просишь меня постараться, сосредоточиться, обратиться вовнутрь, но безуспешно.

Следующим летом все будет иначе. Я услышу легкое гудение, и обращусь вовнутрь, и увижу нечто. Ты будешь измотан, горд и печален одновременно, и уже на следующее лето добудешь мне кольцо один в один как у тебя, только новое. А через это следующее лето ты будешь мертв, и твой ключ, так же, как и все твои тайны, перейдет ко мне.

Этим летом все еще просто.

Этим летом мне всего девять, ты еще жив, и у нас есть время впереди. И когда я скажу тебе, что ничего не вижу, ты пожмешь плечами, прикуришь новую сигарету и продолжишь рассказывать истории.

Истории об извилистых галереях, невидимых дверях и местах, где мертвых хранят на полках, словно книги. Каждый раз, покончив с очередной байкой, ты просишь меня пересказать ее, будто боишься, что я могу позабыть.

Но я не позабуду никогда.

## Глава первая

В этом пресловутом «начале с нуля» и нуля-то никакого нет. Опираясь спиной о кузов машины, я смотрю вверх, на Коронадо: старый отель, переоборудованный в жилой дом, который показался маме с папой таким привлекательным. Он мрачно глядит в ответ пустыми окнами-глазницами. Всю дорогу я нервно крутила кольцо, касаясь большим пальцем трех линий, вырезанных на гладкой поверхности, будто эта полоска серебра стала моим талисманом или будто вместо четок она помогала считать молитвы. Я молила о чем-то новом, простом и незамысловатом. И получила вот это.

Кажется, я даже через улицу могу различить комья пыли.

— Ну разве не прекрасно? — экстатически взвизгивает мама.

— Он какой-то… ветхий.

Настолько ветхий, что камни в кладке просели, и из-за трещин фасад производит унылое впечатление. Прямо на моих глазах от стены отрывается осколок размером с кулак и падает вниз.

Я смотрю вверх, на крышу с горгульями. Они сидят не по углам, как обычно, а торчат там и сям, словно привольно расположившаяся стайка ворон. Мазанув взглядом по облупившимся окнам шести этажей, я опускаю глаза к растрескавшемуся каменному шатру, венчающему вход в вестибюль.

Мама бросается вперед, но на полпути замирает, чтобы полюбоваться «старинными» камнями в мостовой, которые придают улице «особую прелесть».

— Дорогая! — окликает папа, следуя за ней. — Не стой посреди дороги!

Нас должно быть четверо. Мама, папа, Бен и я. Но все не так. Уже четыре года, как не стало деда, и не прошло еще года со дня смерти Бена. Года невысказанных слов, вызывающих в памяти образы и картинки, которые слишком тяжело вынести. Любой пустяк способен вдребезги разбить тебе сердце. Завалившаяся за стиральную машинку футболка. Игрушка, которая закатилась под ящик в гараже и лежит позабытая до тех пор, пока кто-нибудь не уронит туда же свою вещицу, а найдет — ее, и потом, лежа на бетонном полу, всхлипывает в бейсбольную перчатку.

Через год попыток кое-как вести жизнь, пытаясь не разрушать воспоминания, как подрывают заброшенные шахты, родители сдаются и решают уехать, чтобы начать все с чистого листа. «Начать с нуля». Типа, «именно это сейчас нужно семье». Я же называю это бегством.

— Маккензи, ты идешь?

Я плетусь за родителями через улицу, поджариваясь на июльском солнце. На входе меня встречает крутящаяся дверь, зажатая между двумя обычными. Во внутреннем дворике и в вестибюле я замечаю несколько человек, все зрелого возраста.

Мама была чудной еще до того, как погиб Бен. Она хотела стать то смотрительницей зоопарка, то юристом, то шеф-поваром. Но это были безобидные причуды. После его смерти они обрели другой характер. Вместо мечтаний мама приступила к действиям. С ужасающей энергией. Если спросить ее про Бена, она сделает вид, что не услышала, а вот если спросить об очередном замысле, — она готова будет болтать о нем часами, каким бы нелепым он ни был. Ее энергии, кажется, с лихвой хватило бы на освещение небольшой квартиры. При этом вся она уходит «в гудок» — мамины идеи всякий раз оказываются однодневками. Она переключается с одной работы на другую с такой же легкостью, как Бен меняет — менял — свои любимые блюда: одну неделю это был сыр, другую — яблочное пюре.

За прошедший год мама семь раз сменила место работы. Похоже, мне следует радоваться уже тому, что она не меняет себе жизни — можно не сомневаться, что она делала бы это с радостью. Одним прекрасным утром мы с папой проснулись бы и не нашли ничего, кроме записки, написанной ее корявым, как курица лапой, почерком. А она все еще здесь, с нами.

От стены здания отваливается еще один кусок штукатурки.

Может, эта новая работа завладеет ее вниманием?

Заброшенному углу первого этажа Коронадо, втиснутому под тенты внутреннего дворика, суждено стать полигоном для воплощения самой розовой мечты моей мамы, хотя она сама предпочитает звать ее «венцом стремлений»: Кофейни Бишопов. Если ее спросить, она скажет, что это — единственная причина переезда сюда, и не имеет никакого отношения к… (как вы уже поняли, она не произносит имени Бена).

Мы поднимаемся к дверям, и папа ободряюще кладет руку мне на плечо. Моя голова тут же заполняется какофонией, напоминающей смесь радиопомех с низкочастотным шумом. Я морщусь и делаю над собой усилие, чтобы не отстраниться. Мертвые хранят молчание, а вещи, содержащие воспоминания, беззвучны, пока ты не сосредоточишься на них. Но прикосновение живого существа — оглушительно. Живые так неорганизованны, так нелогичны и представляют собой гремучую смесь из воспоминаний, эмоций и идей. Этот шквал информации тормозит небольшое серебряное кольцо на моем пальце. Жаль, что оно может отразить лишь образы, но не шум.

Я представляю себе стену между рукой папы и своим плечом, как учил меня дед: второй барьер. Но он не срабатывает. Звук не уходит и оглушает меня завываниями и помехами, словно плохо настроенное радио. Выждав приличное количество секунд, я делаю шажок вперед, туда, где ему меня не достать. Папина рука сползает с моего плеча, и наступает благословенная тишина. Я с облегчением расправляю плечи.

— Что думаешь, Мак? — спрашивает он, и я задираю голову, глядя на нависающий над нами Коронадо.

Мне хочется схватить маму за плечи и трясти ее до тех пор, пока из нее не вывалится очередная новая идея и она не потащит нас прочь отсюда.

Я понимаю, что не могу сказать об этом папе. За последний год он из подтянутого мужчины стал тощим хиляком, а кожа у него под глазами стала отливать синевой. Да, маминой энергии хватит на то, чтобы обеспечить город, но в папе жизнь едва теплится.

— Думаю, — начинаю я, выдавив улыбку, — что это будет замечательное приключение.


Мне десять, уже почти одиннадцать, и я ношу на шее ключ, чтобы быть похожей на тебя. Все говорят, что у меня твои глаза — серо-стальные, и такие же волосы — когда-то они были рыже-каштановыми, а потом поседели. Но я не обращаю внимания на эти глупости. Глаза и волосы есть у всех. Я хочу обрести такие черты, которые обычные люди не могут заметить. Кольцо, ключ и особенную манеру воспринимать мир, держа многое в секрете.

Мы уезжаем на север, и день рождения я встречу дома, хотя провела бы время с тобой, вместо того чтобы задувать свечи на торте. Бен задремал на заднем сиденье, и по дороге домой ты рассказываешь мне о трех пространствах.

О Внешнем мире, на который ты не тратишь много времени — ведь это наш привычный мир, в котором мы живем, и многие люди не знают ничего иного.

О Коридорах, кошмарном месте с запыленными переходами, полными жутковатого шепотка, неизвестными дверьми и темнотой, такой плотной, будто ее можно пощупать.

И об Архиве, библиотеке мертвых. Бескрайней, залитой светом, повсюду дерево, камень и витражи, и всепоглощающее чувство покоя.

Ты ведешь машину и рассказываешь, одной рукой придерживая руль, а другой поигрывая ключом, висящим у тебя на шее.

Единственное, что объединяет эти три места, говоришь ты, это двери. Входы и выходы. А к дверям нужны ключи.

Я наблюдаю, как ты покручиваешь в руке ключ, проводя пальцем по зубчикам. Я повторяю за тобой, и ты замечаешь мой дурацкий ключик на веревочке, и спрашиваешь, что это. Я показываю его тебе, и в машине наступает странная тишина, словно мир вокруг задержал дыхание. А потом ты вдруг улыбаешься.

И говоришь, что я могу получить свой подарок раньше, хотя мама любит, чтобы все было как положено. Достав из кармана маленькую коробочку, ты вручаешь ее мне. Внутри лежит серебряное кольцо с тремя аккуратными полосками, вырезанными на металле, — меткой Архива. Такое же, как у тебя.

Я еще не знаю, зачем оно, — я пока глуха и слепа к окружающему миру и его воспоминаниям, к людям и их путаным мыслям. Но я впечатлена и клянусь тебе, что никогда его не сниму. Машина подскакивает на кочке, и я роняю кольцо под сиденье. Ты хохочешь, а я заставляю тебя съехать на обочину, чтобы можно было его найти. Мне приходится носить его на большом пальце, настолько оно велико. Но ты утешаешь меня, говоря, что я непременно вырасту.


Через крутящуюся дверь мы втаскиваем наши пожитки в вестибюль. Мама чирикает в радостной экзальтации, я хмуро нахохливаюсь, как сыч.

Просторное фойе вызывает ассоциации с детскими игровыми картинками, на которых надо найти, что не так. На первый взгляд — сияние и блеск, всюду мрамор, клейма в виде корон и позолота. Но потом понимаешь, что мрамор покрыт слоем пыли, отделка потрескалась, а позолота осыпается на ковер. В окна врывается солнечный свет, и старое мутное стекло не в состоянии поглотить его тепло. Здесь пахнет как в старом пронафталиненном шкафу с забытой одеждой. Когда-то это место было потрясающим, вне всякого сомнения. Что же случилось?

У входа переминаются с ноги на ногу двое, не обращая внимания на кружащиеся повсюду тучи пыли.

На другом конце вестибюля я вижу грандиозную мраморную лестницу, ведущую на второй этаж. Камень цвета взбитых сливок наверняка начнет испускать нежное сияние, если его немного отполировать. По сторонам лестницы наклеены обои, и даже со своего места я могу различить узор из геральдических лилий и какую-то морщину на материале. Издалека она напоминает трещину. Вряд ли кто-нибудь обращал на нее внимание, тем более в таком заброшенном месте, но одна из моих обязанностей — замечать подобное. Я уже иду к ней, таща за собой багаж, и слышу, как меня окликают по имени. Папа и мама уже скрылись за углом. Поудобнее перехватив сумки, я бросаюсь вдогонку.

Мы останавливаемся перед тремя лифтами, в стороне от вестибюля.

Они больше напоминают клетки из старого заржавленного железа, вряд ли способные выдержать двоих. Но мы втроем уже втиснулись в один из них, втащив за собой четыре чемодана. Прошептав что-то среднее между молитвой и проклятием, я закрываю кривую дверцу и нажимаю кнопку третьего этажа.

Лифт со стоном оживает и приходит в движение. Когда-то в нем, похоже, играла музыка, но сейчас ее не различить из-за звуков, с которыми конструкция поднимает нас наверх. Со скоростью, достойной полудохлой черепахи, мы минуем второй этаж, надежно стиснутые нашим багажом. На полдороге между вторым и третьим этажами лифт делает паузу, чтобы поразмыслить о своей нелегкой жизни, и потом с горестным вздохом продолжает путь. Остановившись в пункте назначения, он издает предсмертный хрип, я рывком раскрываю заржавленные челюсти, и мы выходим на свет божий.

Я громогласно заявляю, что впредь буду подниматься только пешком.

Мама пытается вылезти из-за баррикады чемоданов.

— Но у него ведь есть определенный…

— Шарм? — как попугай, передразниваю я. Но мама игнорирует мою шпильку и делает попытку перешагнуть чемодан. Она оступается на каком-то ремешке, и папа ловит ее под руку.

— У него своеобразный характер, — поддакивает он.

Я поворачиваюсь в холл, и моя душа уходит в пятки. По правую и левую руку от меня простирается вереница дверей. Не тех, привычных, а глухих, замазанных краской и заклеенных обоями, так что от них не осталось ничего, кроме контуров и складок.

— Разве это не восхитительно? — говорит мама. — Лишние двери сохранились еще с тех времен, когда это был отель. Потом стены-перегородки стали ломать и объединять номера в апартаменты, делая перепланировку. А двери оставили, просто заклеив их обоями и бумагой.

— Восхитительно, — эхом повторяю я. И жутко. Будто я в новой, лучше освещенной версии Коридоров.

Мы проходим в самый конец анфилады дверей, и папа открывает последнюю, с затейливым значком «3F», прибитым к поверхности. Квартира оказывается такой же потрепанной, как и все остальное здесь. Уже обжитой другими. Здесь всюду следы и метки, но они не наши. В нашем прежнем доме, даже после того как мы собрали все вещи и унесли мебель, они тоже были всюду. Небольшая вмятина в стене, куда я запустила книгой, пятна на потолке кухни после маминого эксперимента с миксером, синие каракули по углам, где любил рисовать Бен. У меня в груди все сжалось. Бен уже никогда не оставит меток в этой квартире.

Пока мама ахает и охает, а папа тихонько шныряет по комнатам, я собираю все свое мужество, чтобы сделать шаг через порог. И тут я чувствую его.

Легкое царапанье по бумаге. На моем листке из Архива написали новое имя. Я достаю его из кармана — неприметный, размером не больше квитанции, и странно шелестящий — и перед моими глазами возникает имя Истории, написанное ровным курсивом.

> Эмма Клэринг, 7.

— Мак, — окликает папа. — Ты идешь?

Я делаю шаг назад, в холл.

— Забыла свою сумку в машине. Сейчас вернусь.

Что-то мелькает в папиных глазах, но он покорно кивает и отворачивается от меня. Дверь со щелчком закрывается, я вздыхаю и поворачиваюсь в холл.

Нужно разыскать эту историю.

Для этого мне требуется выйти в Коридоры.

Значит, мне необходима дверь.

## Глава вторая

Мне одиннадцать, и мы сидим за столом друг напротив друга, тихонько переговариваясь, так, чтобы нас не было слышно за шумом из кухни. Одежда стала висеть на тебе мешком — рубашки, брюки, и даже кольцо болтается на пальце. Я подслушала разговор мамы и папы: они говорили, что ты умираешь. Не молниеносно и быстро, и не внезапно, но мне не становится легче. Я смотрю на тебя, болезненно щурясь, пытаясь разглядеть гложущую тебя злодейку-болезнь, укус за укусом отбирающую тебя у меня.

Ты рассказываешь мне что-то об Архиве, как он меняется и разрастается, а я слушаю вполуха, покручивая кольцо на пальце. Сейчас оно нужно мне, как никогда. Осколки воспоминаний и чужие эмоции начинают проникать в мое сознание, стоит кому-либо прикоснуться ко мне. Они не страшны и не противны, но оставляют неприятный осадок. Я пожаловалась тебе, а ты сказал, что станет еще хуже, и выглядел искренне расстроенным за меня. Ты добавил, что эта способность передается генетически, но не проявляет себя до тех пор, пока твой предшественник не сделал свой окончательный выбор. И ты выбрал меня. Надеюсь, ты не пожалел об этом. Я же жалею только об одном: в то время как я становилась сильнее, ты будто слабел с каждым днем.

— Ты меня вообще слушаешь? — не выдерживаешь ты: слишком очевидно, что я где-то в собственных мыслях.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — говорю я неожиданно для нас обоих. Мгновение будто замирает, и ты смотришь мне в глаза. Затем смягчаешься, устраиваешься поудобнее на стуле, а я будто слышу, как движутся твои кости.

— Кензи, чего ты боишься? — спрашиваешь ты.

После того как ты сообщил, что передал мне все свои полномочия, я не могу выкинуть из головы мысль, что именно по этой причине ты стал так быстро стареть. Угасать прямо на глазах.

— Потерять тебя.

— Невозможно что-либо потерять. Никогда.

На мгновение мне кажется, что ты просто пытаешься меня успокоить, и скажешь какую-нибудь чушь вроде «я буду жить в твоем сердце». Но ты никогда не сделаешь подобного.

— Ты думаешь, я рассказываю тебе все это, чтобы послушать собственный голос? Я действительно имею в виду то, что говорю. Ничто и никогда не будет забыто или утеряно. Именно для этого и существует Архив.

Дерево, камень и витражи, и всепроникающее чувство покоя…

— Так вот куда мы уходим после смерти? В Архив?

— Это не совсем точно. Ты — нет, а вот твоя История — да.

И тут ты заговариваешь тем самым голосом призванным навечно оседать в моей памяти, будто вырубая слова в граните.

— Ты знаешь, что такое История?

— Это прошлое.

— Нет, Кензи. Ты говоришь об истории с маленькой буквы «и». А я говорю об Истории с заглавной буквы. История — это… — Ты достаешь сигарету и задумчиво покручиваешь ее между пальцами. — Ты можешь считать ее привидением, но это неверно. Истории — это свидетельства.

— Свидетельства чего?

— Нас самих. Каждого из нас. Представь файл, содержащий всю твою жизнь, каждый момент, каждый случай. Все без исключения. Только вместо папки или книги вся информация заключена в теле.

— И как это выглядит?

— Так же, как люди выглядели на момент смерти. Точнее, до нее. Никаких ран и разбухших трупов. В Архиве бы эта идея не понравилась. Тело выступает как оболочка заключенной внутри жизни.

— Как обложка у книги?

— Да. — Ты вкладываешь сигарету в рот, но вспоминаешь, что в доме ее зажечь нельзя. — Обложка может поведать тебе о книге. А тело — об Истории.

Я закусываю губу.

— Получается, когда ты умрешь, копию твоей жизни поместят в Архиве?

— Именно.

Я хмурюсь.

— Что такое, Кензи?

— Если Внешний мир — то, где мы живем, а в Архиве хранятся наши истории, то для чего тогда нужны Коридоры?

Ты грустно улыбаешься.

— Коридоры выступают, как буферная зона между первыми двумя. Иногда Истории просыпаются и выбираются из Архива, попадая в Коридоры. И когда случается подобное, обязанность Хранителя — вернуть все на свои места.

— Кто такой Хранитель?

— Хранитель — это я, — говоришь ты, показав кольцо на пальце. — И ты тоже скоро станешь, — добавляешь ты, указав на мое кольцо.

Я невольно улыбаюсь. Ты выбрал меня.

— Я рада, что смогу быть такой же, как ты.

Ты пожимаешь мне руку и издаешь что-то среднее между смехом и покашливанием:

— Это здорово. Потому что у тебя нет другого выбора.


Двери, ведущие в Коридоры, можно найти всюду.

Большинство из них раньше выглядели как настоящие двери, но проблема в том, что здания меняются: стены проседают, на их месте возводят новые — а двери остаются неизменными. Невооруженным взглядом можно только заметить трещинки, на которые люди обычно не обращают внимания, да легкую зыбь там, где два мира — Коридоры и Внешний — соприкасаются друг с другом. Когда ты знаешь, что ищешь, все не так уж сложно.

Но даже опытный взгляд не всегда может сразу обнаружить проход в Коридоры. Мою ближайшую дверь пришлось разыскивать два дня, и в итоге она оказалась на середине улицы, за лавкой мясника.

Вспомнив о трещинке в обоях с лилиями, я улыбаюсь самой себе.

Я направляюсь к ближайшей лестнице — в доме их две, южная с моей стороны холла, и дальняя северная, рядом с клеткообразными лифтами. Что-то заставляет меня остановиться.

Небольшой пробел, едва заметная тень на потемневших от пыли желтых обоях. Я подхожу ближе и встаю прямо перед ней, позволяя глазам привыкнуть к освещению и приглядеться к трещине, которая не оказалась обманом зрения. Ликование сменяет вопрос: разве могут два прохода находиться так близко друг от друга? Может, трещина в вестибюле — всего лишь трещина?

Однако за этой точно кроется нечто большее. Она прорезает стену между номерами 3В и 3С, не совпадая с заброшенными дверьми. Более того, ее прикрывает марина в старой белой раме. Я прищуриваюсь, стягиваю кольцо с пальца и тут же чувствую разницу — у меня будто сняли с глаз повязку. Глядя на трещину в стене, прямо по центру я вижу ее. Замочную скважину.

Кольцо играет роль шор, отгораживая меня, сколь возможно, от живых, и ограничивает способность читать следы, которые они оставляют на вещах. И делает Коридоры невидимыми для меня. С кольцом я не могу увидеть дверей и пройти через них.

Я снимаю с шеи ключ деда и провожу большим пальцем по его зубцам, так же, как и он когда-то. На удачу. Дед потирал ключ, крестился, целовал свои пальцы и касался ими стены — в любом порядке. Он часто говорил, что удача лишней не бывает.

Я вставляю ключ в скважину, наблюдая, как зубцы скрываются в стене. Сначала раздается легкий скрежет металла о металл. Потом появляется дверь в Коридоры, будто всплывая из глубины вод, и проступает на желтых обоях. В довершение всего ее контур очерчивает яркий свет: это означает, что дверь готова.

Если бы кто-нибудь шел по коридору в этот момент, двери бы он не увидел. Но услышал бы щелканье замка, когда я повернула ключ, и потом увидел бы, как я делаю шаг прямо через стену, в никуда.

В Коридорах нет неба, но стоит ощущение ночи, и пахнет ночью. Ночью в городе после дождя. Кроме того, здесь дует легкий бриз, постоянный, но едва заметный. Он гоняет воздух по лабиринтам, так что кажется, будто ты попала в гигантскую вентиляционную шахту.

Я знала, как выглядят Коридоры, задолго до того, как их увидела. Эта картинка прочно засела у меня в голове — дед годами мне ее описывал. Закройте глаза и представьте себе темную улицу, настолько узкую, что можно погладить пальцами стены, если развести руки в стороны. Вы посмотрите вперед… и ничего не увидите, только стены, уходящие в точку, в темноту. Единственный источник света — щели от дверей по правую и левую руку от вас. Контуры проходов испускают слабое сияние, а из замочных скважин исходят лучи света, пронзающие темный пыльный воздух. Достаточно света, чтобы ориентироваться, но слишком мало, чтобы видеть все вокруг.

Мое горло сжимает страх, самое первобытное и непобедимое из чувств. Я даже ощущаю физическую боль, когда переступаю порог, закрываю за собой дверь и слышу голоса.

Это не всамделишные голоса, а бормотание и шепот, слова, едва различимые из-за расстояния. Они могут исходить из соседних комнат или звучать в сотнях километров от меня. Здесь, в Коридорах, звуки перемещаются, завихряются в галереях, отражаются от стен, и находят тебя, рассеянные и призрачные. Они могут ввести в заблуждение.

Коридоры паутиной расходятся по сторонам, как линии метро, пересекаясь и ветвясь. Однообразие стен прерывается дверьми. Проходы, ведущие в разные кварталы города, находятся всего в десятках сантиметров друг от друга: здесь сжимается пространство. Большая часть дверей наглухо заперта, и все они помечены.

Это особый код. У каждого хранителя собственная система, способ отличить хорошую дверь от плохой. Количество нарисованных на дверях крестов, линий, кругов и точек не поддается счету. Я достаю из кармана кусок мела — забавно, как легко привыкаешь носить с собой необходимое — и быстро вывожу римскую цифру «I» на двери, через которую только что прошла, прямо над замочной скважиной. У дверей нет ручек, и их даже невозможно опробовать без ключа. Мой значок кажется четким и ярким на фоне остальных, выцветших и полустершихся.

Я поворачиваюсь лицом к проходу и оглядываю бесконечное множество дверей впереди. Большая часть из них заперта — неактивирована, как сказал бы дед, — это двери, ведущие назад, во Внешний мир, в комнаты домов, где нет Хранителя. Коридоры представляют собой буферную зону, ничейную землю, заполненную входами и выходами. Некоторые двери ведут в Архив или из него. Другие — на Возврат, который не считается отдельным миром, хотя его можно назвать таковым. Загадочное место, куда не допускаются даже Хранители. И в данный момент, поскольку на моем листке значится имя Истории, мне нужно найти именно такую дверь.

Я пробую дверь справа от только что помеченной знаком «I», и к моему изумлению, она оказывается незапертой. Проход ведет в вестибюль Коронадо. Получается, это была не просто складка на обоях. Приятная неожиданность. Мимо неспешной походкой проходит пожилая женщина, не обращая внимания на портал, и я прикрываю дверь и рисую на ней значок «II».

Я немного отступаю, оглядываю знакомые двери — свои пути назад — и продвигаюсь дальше по проходу, проверяя каждый замок. Ни одна из дверей не поддается, и я помечаю их знаком «X». Появляется звук громче остальных, легкая дробь, похожая на приглушенные шаги: топ-топ-топ. Только идиот станет разыскивать Историю до того, как нашел для нее точку Возврата, и потому я ускоряю шаг, поворачиваю за угол и успеваю попробовать еще пару дверей до того, как мне попадается нужная.

Замок поддается, и дверь открывается, впуская меня в пространство, полное бескрайнего, ослепляющего света. Я отступаю и закрываю дверь за собой, смаргивая мелкие белые точки в глазах, помечаю дверь белым кружком и заштриховываю его. Возврат. Я переключаюсь на следующую дверь и, даже не испробовав замка, рисую кружок, на этот раз незаштрихованный. Архив. Вся штука в том, что двери в Архив находятся по правую руку от дверей на Возврат, так что, найдя одну, ты обнаруживаешь и другую.

А теперь пора найти Эмму.

Размяв пальцы, я касаюсь стен. Серебряное кольцо надежно спрятано у меня в кармане. Истории, так же, как люди, оставляют эмоциональный след на всем, чего коснулись, поэтому пол здесь сделан из того же бетона, что и стены. Так я могу прочесть весь лабиринт одним-единственным касанием. Если Эмма здесь была, я сразу почувствую.

Шероховатая поверхность стены будто гудит под моими пальцами. Я закрываю глаза и прижимаюсь крепче. Дед говорил, в стене запрятана тончайшая нить, и нужно потянуться к ней, прямо сквозь стену, а когда схватишь ее, ни за что не отпускать. Гул поднимается по моим пальцам, они начинают терять чувствительность, и я сосредотачиваюсь. Я крепче зажмуриваю глаза, тянусь к нити всем своим существом и наконец чувствую ее под пальцами. Я хватаю нить и понимаю, что ладони у меня онемели. Темнота перед глазами вздрагивает, подскакивает, и ко мне выплывают Коридоры, но картинка смазана, она словно подернута легкой рябью. Я вижу саму себя, стоящую у стены, и отматываю воспоминания дальше.

По ощущениям чем-то похоже на перемотку старой кинопленки: от настоящего к прошлому, пощелкивая, сменяется кадр за кадром. Имя появилось на моем листке около часа назад: тогда исчезновение Эммы Клэринг было официально зарегистрировано. Так что мне не нужно отматывать слишком далеко. Проверив воспоминания двухчасовой давности и не обнаружив следов девочки, я отстраняюсь от стены и раскрываю глаза. Прошлое Коридоров отступает, его сменяет более четкое и яркое настоящее. Я иду вперед, к следующему ответвлению в галерее, и пытаюсь снова: закрываю глаза, тянусь, хватаюсь за нить, отматываю время взад и вперед, разыскиваю следы…

История мелькает в проеме, ее маленькая фигурка огибает галерею и, повернув налево, скрывается за углом. Я моргаю, убираю руку, и очертания Коридоров вокруг меня становятся все резче, в то время как я шагаю дальше и упираюсь… в тупик. Если быть более точной, в пограничную веху: участок стены, отмеченный светящейся скважиной. Хранители могут перемещаться только по собственным территориям, и пятно света служит им своеобразным знаком «стоп». Это не дает Историям уходить слишком далеко. И теперь я вижу, что прямо перед выходом сидит девочка.

Эмма Клэринг сиротливо примостилась на полу, крепко обхватив колени руками. Она босая и одета в футболку и шорты, зазелененные травой. Девочка такая маленькая, что стены Коридора нависают над ней, словно своды зловещего подземелья.

— Проснись, проснись, проснись…

Повторяя это снова и снова, она раскачивается взад-вперед, ударяясь спиной о стену с тем самым звуком, что я приняла за шаги. Эмма накрепко зажмуривает глаза, затем открывает их. И я вижу, что они полны ужаса: ведь Коридоры никуда не исчезли.

Совершенно очевидно, что она срывается.

— Проснись, — снова молит девочка.

— Эмма! — зову я, и она вздрагивает как ужаленная.

Испуганный взгляд из полумрака мечется по моему лицу. Ее зрачки расширяются, и чернота поглощает цвет ее глаз. Она хнычет, но не стремится узнать меня. Это хороший признак: когда Истории срываются серьезно, на твоем месте они начинают видеть других людей. Они видят в тебе того, кого хотят видеть: кого любят, ненавидят, помнят или в ком нуждаются, и от этого ситуация окончательно запутывается. Они скорее сходят с ума.

Я осторожно делаю шаг в ее сторону. Она утыкается лицом в руки и продолжает шептать.

Я опускаюсь перед ней на колени.

— Я здесь чтобы помочь.

Она даже не смотрит на меня.

— Почему я никак не могу проснуться? — шепчет она срывающимся голосом.

— От некоторых снов, — говорю я, — не так просто очнуться.

Она замирает, затем покачивает головой из стороны в сторону.

— Но знаешь, чем хорош любой сон? — Я говорю с ней так же, как мама когда-то говорила со мной и Беном: терпеливо, успокаивающе. — Как только ты понимаешь, что находишься во сне, ты можешь управлять им. Ты можешь изменить его и найти выход.

Эмма смотрит на меня через скрещенные руки, ее широко раскрытые глаза блестят от слез.

— Хочешь, я покажу тебе, как это сделать?

Она кивает.

— Тогда закрой глаза, — она повинуется, — и представь себе дверь.

Я окидываю взглядом ближайший участок галереи и с досадой понимаю, что здесь ни одной помеченной двери — почему я не подготовилась раньше и не нашла двери, ведущей на Возврат?

— Теперь представь себе заштрихованный белый круг на этой двери. А за этой дверью — комнату, заполненную светом. Ничего, кроме света. Ты ее видишь?

Девочка кивает.

— Хорошо. Теперь открывай глаза. — Я поднимаюсь на ноги. — Пойдем, разыщем твою дверь.

— Но здесь их так много, — робко шепчет она.

Я улыбаюсь:

— Это будет небольшим приключением.

Она протягивает мне свою ручку. В первое мгновение я испуганно замираю, повинуясь обретенному инстинкту, а потом запоздало понимаю, что ее прикосновение останется просто прикосновением: никакого шквала чужих эмоций и чувств, захлестывающего меня от прикосновения живых людей. У нее, конечно, полно воспоминаний, но мне не под силу их увидеть. Только Библиотекари Архива способны читать мертвых.

Эмма смотрит на меня снизу вверх, я слегка сжимаю маленькую ручонку и веду девочку назад, за угол, вспоминая пройденный путь. Шагая по Коридорам, я размышляю, что могло ее разбудить. В мой список попадают в основном дети и подростки — беспокойные, но совсем не плохие — просто они умерли, так и не успев прожить свою жизнь. Каким она была ребенком? Из-за чего умерла? Но тут я словно слышу голос деда, который советует мне воздерживаться от излишнего любопытства. Я знаю, что Хранителей неспроста не учат прочитывать Истории. Считается, что для нас они не имеют значения.

Эмма испуганно сжимает мою ладонь.

— Все хорошо, — тихо говорю я, и мы проходим еще один пролет неотмеченных дверей. — Мы найдем ее.

Я надеюсь. У меня не было времени как следует освоиться на новом месте, но как только я тоже начинаю нервничать, мы делаем еще один поворот, и находим дверь.

Эмма высвобождается и, бросившись к ней, касается мелового круга ладонью с растопыренными пальцами. Теперь ее ручки вымазаны мелом. Я вставляю ключ в скважину, отпираю, и вот мы уже стоим на пороге, залитые сверкающим светом. Эмма восторженно вздыхает.

На мгновение кажется, что в этом мире нет ничего, кроме света. Прямо как я и обещала.

— Видишь? — говорю я, кладу руку ей на спину и провожу ее вперед: через порог, к Возврату.

Эмма поворачивается назад, чтобы увидеть, почему я не пошла за ней, а я зажмуриваюсь и накрепко захлопываю дверь. Ни крика, ни стука: мертвая тишина. Я стою, опустив голову, не вынимая ключа из скважины, и в груди у меня трепещет странное чувство, похожее на вину. Но оно быстро отступает. Я напоминаю самой себе, что возвращение — это милосердие. Оно освобождает Истории от морока пробуждения и погружает их в сон. Почему же тогда мне так тяжело видеть страх в глазах детей перед тем, как я запру между нами дверь?

Иногда я думаю о том, что происходит после Возврата, как Истории снова превращаются в безжизненные тела на полках Архива. Как-то раз, с одним мальчиком, я осталась посмотреть и ждала на пороге бездонной белизны (я знала, что внутрь шагать не стоит). Но до тех пор пока я не ушла, ничего не случилось. Я узнала это, потому что в конце концов закрыла дверь всего на несколько мгновений: мне потребовалось только запереть и вновь отпереть замок. А открыв дверь, я увидела, что за ней уже никого нет.

Я спрашивала Библиотекарей о том, как Истории выходят из Архива. Патрик начал болтать что-то о закрывающихся и открывающихся дверях. Лиза сказала, что в Архиве, как в любом гигантском механизме, есть свои бреши и слабые места. А Роланд просто сказал, что не имеет об этом никакого понятия.

Наверное, не так уж важно, как именно они оказываются в Коридорах. Дело только в том, что это случается. И когда это случается, их следует разыскать. Они должны вернуться на свое место. Дело заведено, и дело должно быть закрыто.

Оттолкнувшись от двери, я достаю Архивный листок из кармана, желая убедиться в том, что имя Эммы исчезло. Так и есть. Все, что от нее осталось, — след ладони на меловом кругу.

Я заштриховываю его и ухожу.

## Глава третья

— Забрала из машины что хотела? — спрашивает папа, когда я появляюсь на пороге.

Он избавляет меня от необходимости лгать, помахав в воздухе ключами от машины, которые я забыла взять. Но даже несмотря на это, судя по низкому солнцу в окнах и множеству коробок, расставленных там и сям по комнате, я понимаю, что меня не было слишком долго. Я шепотом проклинаю Коридоры и Архив. Я пыталась носить часы, но бесполезно. Какими бы они ни были, стоит покинуть Внешний мир — от них уже никакого проку.

Так что мне снова приходится выбирать: правда или ложь.

Если дело касается вранья, существует несколько простых правил. Во-первых, нужно стараться говорить правду везде, где только можно. Если начнешь лгать по любому поводу, станет невозможно сводить вместе все концы, и рано или поздно ты попадешься. Как только посеяны семена сомнений, возможность солгать и не попасться в следующий раз уменьшается с геометрической прогрессией.

У меня не все гладко с враньем родителям: я то пропадаю не к месту, то ношу какие-то непонятные синяки — некоторые Истории не хотят, чтобы их возвращали — и мне приходится каждый раз искать новые варианты. Раз уж папа вынуждает меня на «правду», я поддамся. Порой родители ценят откровенность, если с ними делятся секретами. Тогда они чувствуют себя особенными.

— Весь этот переезд, — начинаю я, устало привалившись к порогу, — слишком резкие перемены. Мне потребовалось немного собственного пространства, хотелось побыть одной.

— Тут не будет проблем со свободным пространством.

— Угу, знаю, — отвечаю я, — здание огромное.

— Все семь этажей осмотрела?

— Только до пятого добралась. — Я лгу легко и спонтанно — дед мог бы гордиться мной.

В нескольких комнатах от нас я слышу мамину возню: звуки распечатываемых коробок и мяуканье радио. Мама терпеть не может тишины: она стремится заполнить любое место суетой и шумом настолько, насколько это возможно.

— Нашла что-нибудь интересное? — спрашивает папа.

Я пожимаю плечами.

— Тучи пыли. И, может быть, парочку привидений.

Он улыбается заговорщической улыбкой и слегка сторонится, давая мне пройти.

Моя грудь сжимается при виде коробок, занимающих каждый сантиметр свободного пространства квартиры. На половине из них значится «вещи». Если мама была в ударе, то на крышке писала еще и короткий перечень содержимого коробки. Но поскольку ее почерк совершенно нечитаем, мы узнавали, что внутри, только распечатав коробку. Словно на Рождество, только все подарки уже были когда-то подарены.

Папа передает мне ножницы, и тут звонит телефон. Я даже не подозревала, что у нас будет телефон. Мы с папой начинаем копошиться среди коробок в поисках аппарата, но нас выручает мама:

— Кухонная столешница, у холодильника.

И он действительно там.

— Алло! — говорю я в трубку, переводя дыхание.

— Ты меня разочаровала, — говорит какая-то девушка.

— Что? — Все происходит слишком быстро, и я не успеваю сообразить, что происходит. Не могу узнать голос.

— Ты всего полдня провела в своей новой резиденции, и уже успела меня позабыть.

Линдси. Я расслабляюсь.

— Как ты узнала номер? — удивляюсь я. — Я и то еще не знаю.

— Я же волшебница, — загадочно отвечает она. — А если бы ты обзавелась мобильником…

— У меня есть мобильник.

— И когда ты последний раз его заряжала?

Я задумываюсь.

— Маккензи Бишоп, если ты хотела обдумать ответ, твое время вышло.

Я хочу как-нибудь парировать, но не могу. Мне ни разу в жизни не пригодился мобильный телефон. Мы с Линдси прожили в соседних квартирах десять лет, и она была — и остается — моей лучшей подругой.

— Ну да, ну да, — соглашаюсь я, продираясь по квартире сквозь баррикады коробок.

Линдси просит меня подождать и, прикрыв ладонью трубку, переговаривается с кем-то, так что я слышу только гласные.

В конце коридора я вижу дверь с наклеенной бумажкой. На ней нарисовано нечто, отдаленно напоминающее букву «М», так что я могу предположить, что это моя комната. Я пинком ноги открываю дверь, заглядываю внутрь и вижу стопки вездесущих коробок, матрас и составные части несобранной кровати.

Линдси смеется над чем-то, что ей сказали, и даже за девяносто километров от нее, через телефонные провода и трубку, зажатую рукой, я чувствую исходящий от подруги свет. Линдси Ньюман просто создана из света. Он переливается в ее светлых кудрях, коже, которую поцеловало солнце, в россыпи шаловливых веснушек на щеках. Это ощущаешь, когда находишься рядом. Она одарена безоговорочной преданностью и таким потрясающим оптимизмом, которых, как я считала, в природе не существует. До тех пор пока не встретила ее. И она никогда не задает неправильных вопросов — тех, на которые нельзя ответить. Никогда не заставляет меня лгать.

— Ты еще тут? — спрашивает она.

— Ага, — отвечаю я, спихивая с дороги коробку, и прохожу к кровати. Остов стоит у стены, а матрас и пружинный каркас лежат на полу.

— Твоя мама еще не устала от новизны? — интересуется Линдси.

— К сожалению, нет, — признаюсь я и падаю ничком на матрас.

Бен обожал Линдси до умопомрачения, со всей силой, на какую способен маленький мальчик. И она его любила. Будучи классическим примером единственного ребенка в семье, она всегда мечтала о братьях и сестрах, поэтому я «поделилась» с ней братом. Когда Бен погиб, ее свет будто стал еще ярче и яростнее. А оптимизм словно бросал вызов всем невзгодам. И когда родители сообщили мне о переезде, я могла думать лишь об одном. Как же Линдс? Что будет, когда она лишится нас обоих? В тот день, когда я сообщила ей эту весть, я впервые увидела, как ее вера в лучшее пошатнулась. У нее внутри будто что-то надломилось, и она на мгновение замерла. А потом снова стала самой собой: с улыбкой на девять из десяти баллов, но тем не менее лучшей, чем те, что я когда-либо видела в собственном доме.

— Стоит попробовать убедить ее открыть кафе-мороженое в каком-нибудь милом курортном городке… — Я сдвигаю кольцо и начинаю вертеть его на пальце, а она добавляет: — Ну, или где-нибудь в России, например. Хотя бы мир повидаете.

Линдси права. Может, мои родители и бегут, но складывается ощущение, что они боятся убежать так далеко, что не смогут, оглянувшись, увидеть все то, что оставили. Ведь мы теперь живем всего в часе езды от нашего прежнего дома. Всего в часе от прежней жизни.

— Согласна, — говорю я. — Когда планируешь подивиться на великолепие нашего Коронадо?

— Он правда такой потрясающий? Скажи, что да.

— Он… старый.

— В нем водятся призраки?

Все зависит от терминологии. Слово призрак используется людьми, ничего не знающими об Историях.

— Мак, ты слишком долго думаешь, что мне ответить.

— Призраков пока не обнаружила, — сказала я. — Но впереди еще уйма времени.

Я слышу голос ее мамы на заднем плане:

— Линдси, пора. Маккензи может себе позволить немного побездельничать, а ты — нет.

Вот черт! Побездельничать. Интересно, каково это? Готова поспорить, что это не про меня. Но в Архиве вряд ли поймут, если я раскрою тайну их существования только ради того, чтобы доказать кому-то, что занята делом.

— Ой, прости! — говорит Линдси. — Мне пора на тренировку.

— На какую из? — подшучиваю я.

— Футбол.

— Ах да, конечно.

— Скоро созвонимся, ладно? — спрашивает она.

— Ага.

Телефон отключился.

Я сажусь и оглядываю свои новые владения, забитые коробками. На каждой из них где-нибудь накарябана буква «М». Я видела «М», и «Э» (маму зовут Эллисон), и «П» (папу зовут Питер), разбросанные по дому, но ни одной «Б». Страшная догадка пронзает меня.

— Мама! — кричу я, вскочив с кровати, и несусь в гостиную.

Папа притаился в углу с ножом для бумаг в одной руке и книгой в другой. Книга интересует его заметно больше.

— Что стряслось, Мак? — спрашивает он, не отрываясь от чтения. Но это сделал не папа. Я знаю, он не мог. Да, он тоже бежал, но не он возглавлял это бегство.

— Мам! — снова зову я.

Она в спальне, распаковывает вещи и на предельной громкости слушает какое-то маразматическое радиошоу.

— Что такое, дорогая? — невозмутимо спрашивает она, выкладывая одежные вешалки на постель.

Когда я заговариваю, мой голос звучит тихо, словно я на самом деле не хочу спрашивать. Не хочу знать ответ.

— Где вещи Бена?

Следует долгая, можно сказать, бесконечная пауза.

— Маккензи, — медленно начинает она, — если начинать все с нуля…

— Где они?

— Кое-какие лежат в кладовке. А остальные…

— Ты не могла так поступить.

— Колин говорит, что иногда для перемен требуются значительные…

— Ты что, в самом деле собираешься свалить на психотерапевта решение выбросить их?

Я, наверное, уже кричу, потому что из-за моей спины в комнату входит папа. Мама вся поникает, и он идет к ней, и вот я уже главный злодей на свете — просто из-за того, что хотела сохранить хоть какую-то память. Те вещи, которые я смогла бы прочитать.

— Скажи, что оставила хотя бы что-то, — сквозь накрепко сжатые зубы рычу я.

Мама кивает, уткнувшись лицом в папин воротник. Она не поднимает на меня глаз.

— Маленькую коробку. Она в твоей комнате.

Она договаривает это мне вослед. Захлопнув за собой дверь, я раскидываю по сторонам все коробки, пока не нахожу нужную. Крошечная «Б» выведена на одной стороне. Это коробка из-под обуви.

Я разрываю скотч ключом деда и высыпаю содержимое на матрас. Мои глаза жжет огнем. Дело даже не в том, что мама ничего не сохранила, дело в том, что она оставила неправильные вещи. Мы оставляем воспоминания только на тех вещах, какие любим, часто используем и изнашиваем.

Если бы мама не выбросила его любимую футболку — ту, с крестом на сердце — или какой-нибудь из его синих карандашей — хотя бы огрызок, или нашивку, которую он выиграл на состязаниях и носил в кармане, потому что очень гордился ею — но не настолько, чтобы пришить на рюкзак… Барахло, раскиданное по моей кровати, на самом деле не его. Фотографии в рамках, итоговые школьные тесты, шляпа, которую он надел всего раз, награда за конкурс, плюшевый медведь, которого он ненавидел, и чашка, которую он слепил в шесть лет на занятиях по лепке.

Я снимаю кольцо и протягиваю руку к ближайшей вещи.

Может, здесь что-нибудь осталось.

Хоть что-нибудь.


— Кензи, это не фокус для вечеринок, — сердито одергиваешь ты.

Я откладываю безделушку, и она катится в твою сторону через стол. Ты учишь меня читать — вещи, не людей, — и я, наверное, неудачно пошутила, и слишком кривлялась, пытаясь придать своему занятию театральный эффект.

— Существует только одна причина, по которой Хранители наделены способностью читать вещи, — строго замечаешь ты. — Мы можем лучше охотиться. Это помогает нам выслеживать Истории.

— Но она все равно пустая, — бормочу я.

— Конечно да, — говоришь ты, подняв безделушку и покрутив ее между пальцами. — Это просто пресс-папье. И ты должна была понять это, как только к нему прикоснулась.

В самом деле, оно было абсолютно безжизненным. Я не ощутила гудения, когда коснулась его. Ты возвращаешь мне кольцо, и я надеваю его на палец.

— Не все содержит воспоминания, — поясняешь ты. — И не каждое воспоминание достойно того, чтобы его сохраняли. Плоские поверхности — стены, полы, предметы мебели — как холсты у картин. На них прекрасно запечатляются события. И чем объект меньше, тем хуже он удерживает информацию. Но, — и ты поднимаешь стеклянное пресс-папье в своей руке так, что я вижу в нем кривой отраженный мир, — если она там сохранилась, ты обязана почувствовать это с первого прикосновения. На большее у тебя не будет времени. Если Истории удастся выбраться во Внешний мир…

— А как они это делают? — спрашиваю я.

— Убивают Хранителей или воруют ключ. Все возможно. — Ты кашляешь надсадным, мокрым кашлем. — Но это непросто.

Ты снова заходишься в кашле, и я хочу чем-то помочь тебе. Как-то я предложила тебе стакан воды, а ты прорычал, что вода ни черта не исправит, если я только не решила утопить тебя в ней. Так что теперь мы оба делаем вид, будто никакого кашля нет, а кашель запятыми и точками перемежает твои рассказы.

— Но, — продолжаешь ты, отдышавшись, — если История оказывается снаружи, ты должна ее выследить, и как можно скорее. Чтение воспоминаний должно стать твоей второй натурой. Это не игрушки, Кензи. И не забава с фокусами. Мы способны читать прошлое для одной-единственной цели: чтобы охотиться.


Я прекрасно знаю, для чего предназначен мой дар, но продолжаю рыться в фотографиях в рамках, листках бумаги и прочем сентиментальном мусоре, оставленном мамой. Я надеюсь найти хотя бы слабый след, хоть какие-то крупицы воспоминаний, оставшиеся от Бена. Но ничто не имеет значения — они бесполезны. Добравшись до наградного кубка из лагеря, я совсем отчаиваюсь. Я беру его в руки, и у меня екает сердце: едва различимый гул щекочет мои пальцы, что-то обещая. Но закрыв глаза и потянувшись к этому гулу, я вижу лишь свет и разводы, такие смазанные, что ничего не понять.

Мне хочется разбить кубок о стену: оставить после себя новую вмятину, уже на новой квартире. Замахнувшись, я вдруг замечаю какую-то черную пластмассовую белиберду, на которую вначале не обратила внимания. Бросив кубок на кровать, из груды ненужного хлама я вынимаю пару искривившихся, старых очков.

Моя душа уходит в пятки. Это черная оправа от очков, это единственная вещь из коробки, которая на самом деле ему принадлежала. Бен надевал их, когда хотел казаться серьезным. В такие моменты к нему можно было обращаться не иначе, как «профессор Бишоп», хотя так называли папу, а папа не носил очков. Я пытаюсь представить себе брата. Вспомнить его глаза в рамках оправы, и то, как он улыбается, прежде чем ее надеть.

Безуспешно.

Мое сердце разрывается на части, и я смыкаю пальцы на оправе. И в тот самый момент, когда уже собираюсь отложить ее, я чувствую нечто слабое, очень далекое и в то же время зажатое в моей ладони. Едва слышный гул, как после звона колокола. Легкий, как перышко, он едва уловим, и я закрываю глаза, делаю медленный вдох, сосредотачиваясь, и тянусь к нити воспоминаний. Она так тонка, что выскальзывает из моих пальцев, но мне все же удается схватить ее. Тьма перед моими глазами отступает, сменяется серой пеленой, которая в свою очередь расползается на фигуры, и из них складывается картинка.

Здесь даже недостаточно памяти, чтобы запечатлеть сцену целиком — лишь картинка, в которой смазаны все детали. Но это не имеет значения, потому что Бен — ладно, фигура, напоминающая Бена, — стоит перед фигурой, похожей на папу, водрузив на нос оправу и задрав подбородок. Он смотрит на папу снизу вверх и пытается не улыбаться, потому что, по его мнению, только хмурое лицо можно считать серьезным. Времени хватает ровно на то, чтобы Бен все же успел улыбнуться, и воспоминание блекнет, распадается и превращается в серую пелену, которую затягивает мрак.

В ушах шумит кровь, я отчаянно сжимаю вещицу в руках. Мне не нужно ничего отматывать назад: в хрупкой пластиковой оправе поместился только этот небольшой отрезок времени, и спустя несколько мгновений тьма отступает вновь, и та же сценка проигрывается с самого начала. Я смотрю ее еще пять раз, все надеясь, что она обретет четкость и перерастет в нечто большее, но потом делаю над собой нечеловеческое усилие и заставляю себя остановиться. Я отмаргиваюсь, картинка отступает, и вот я уже сижу в необжитой спальне, заставленной коробками, и баюкаю на ладонях очки своего мертвого брата.

Руки страшно трясутся, и я даже не могу сказать: от горя это, от злости или от страха. От страха, что я неминуемо его потеряю. Не просто позабуду его лицо — это начало забываться почти сразу, — а потеряю все метки, которые он оставил в этом мире.

Я кладу очки у постели, остальные вещи возвращаю назад, в коробку. Я уже собираюсь снова надеть кольцо, как меня осеняет. Метки. Наш предыдущий дом был совсем новым, когда мы в него въехали. Каждая царапина была нашей, как и каждый след, и у каждого была своя история.

Теперь, оглядываясь на комнату, заполненную не только коробками, но и собственными метками, я хочу узнать, что скрывается за ними. Точнее, какая-то часть меня хочет, в то время как другая считает, что ничего хуже нельзя придумать. Но ее я не слушаю. Блаженство в неведении, если его не пересиливает любопытство. Любопытство открывает дорогу состраданию, предупреждающе звучит голос деда в моей голове, и я об этом помню, но здесь даже нет Историй, к которым можно почувствовать это пресловутое сострадание. Именно поэтому в Архиве меня не похвалят, если станет известно, чем я тут занимаюсь. Там не поощряют внеклассное чтение.

Но это мой талант, и мир не перевернется, если я лишний раз его использую. К тому же сегодня я уже нарушила правила, читая вещи Бена, так что лишнее нарушение погоды не сделает. Я расчищаю место на полу, и стоит моим пальцам коснуться половиц, как он отзывается низким гудением. Здесь, во Внешнем мире, полы — лучшие хранилища информации.

Я тянусь, и пальцы начинает покалывать. Холодная немота проникает в мои руки и поднимается до локтей, и граница между полом и моей кожей растворяется. Перед моими закрытыми глазами комната обретает свои очертания — вроде бы такая же, но уже не та. Сначала я вижу саму себя, разглядывающую коробку с вещами Бена. Все цвета словно выгорели, и картинка кажется мутноватой, как рисунок на песке — она уже начала блекнуть.

Ухватившись покрепче, я начинаю переключаться на более ранние воспоминания.

Они проматываются как пленка на проекторе.

Время отступает, и комната наполняется тенями, которые двигаются по полу, перехлестывая друг друга и снова расходясь. Коробки исчезают, и в комнате пусто. Но это не конец. За пологом мрака я чувствую другие воспоминания и начинаю проматывать быстрее, разыскивая других людей и другие истории. Ничего, снова ничего, и затем вспыхивают воспоминания.

Ровные поверхности удерживают два типа воспоминаний: выжженные силой эмоций и запечатленные повтором, и выглядят они по-разному. Первые — яркие, четкие, резкие. А эта комната полна картинками второго типа: тусклыми, долгими днями привычки, оттиснутыми на поверхности: годы, сжатые в моменты, так что все вместе это походит на слайд-шоу. Я вижу выцветшие кадры: стол темного дерева, стеллажи с книгами, мужчина, ходящий между ними, как маятник, и женщина, вытянувшаяся на диване, — какая-то пара в годах. Изображение становится немного ярче, когда они ссорятся, но стоит женщине захлопнуть дверь, как цвета снова блекнут, а затем снова наступает темнота.

Долгая, непроницаемая темнота.

И все же я чувствую что-то под ее покровом.

Что-то яркое, живое, подающее надежды.

Немота поднимается выше по моим рукам и добирается до груди, а я сильнее прижимаю ладони к половицам и тянусь через темноту. У меня в глазницах возникает тупая боль, и чернота наконец уступает свету и памяти. Я слишком сильно отмотала. Сцены сменяют одна другую слишком быстро, превращаясь в размытые кляксы, и мне приходится вытягивать время до тех пор, пока оно не замедлится, и навалиться на него, чтобы оно, содрогнувшись, наконец замерло.

Я понимаю, что стою на коленях посреди комнаты, которая моя и не моя одновременно.

Я собираюсь мотать дальше, но что-то меня останавливает. На полу, в полуметре от меня, какая-то темная лужа и осколки стекла. Я поднимаю голову.

Комната на первый взгляд кажется милой и немного старомодной: все нежное, светлая мебель с мелкими цветочками… Но белье на постели беспорядочно смято, а содержимое шкафа — книги и безделушки — перевернуто вверх дном. Я ищу дату, так, как учил дед — собираю хлебные крошки с земли, оставляю закладки — на случай, если понадобится вернуться, и вижу на столе маленький календарь, но могу различить только надпись «март», а года не вижу. Я ищу другие «говорящие» признаки: синее платье, слишком яркое для выцветшего воспоминания, перекинуто через маленький стул. На прикроватном столике лежит книга в черной обложке.

В моей груди появляется сосущее чувство, когда я мотаю воспоминание вперед, и в комнату входит молодой парень. Вся его рубашка, как и руки до самых локтей, залита той же темной жидкостью. Она капает с его пальцев, и даже через мутную призму времени я могу разглядеть, что это кровь.

Он смотрит на свою кожу с таким выражением, будто готов вылезти из нее.

Покачнувшись, он падает на колени рядом со мной, и несмотря на то, что он не может ко мне прикоснуться, несмотря на то, что меня на самом деле там нет, я невольно отшатываюсь прочь, стараясь не отрывать руки от пола. Парень тем временем вытирает руки о рубашку. Он ненамного старше меня — вряд ли ему больше девятнадцати. Его темные волосы зачесаны назад, но некоторые пряди падают на лицо, когда он начинает раскачиваться взад-вперед. Его губы движутся, но голоса крайне редко сохраняются в воспоминаниях, и все, что я слышу, — пшпшпш, как радиопомехи.

— Маккензи! — зовет мама. Ее голос, далекий и словно нереальный, искажен слоем времени.

Парень прекращает раскачиваться и встает на ноги. Его руки повисают вдоль туловища, и тут меня чуть не выворачивает. Я понимаю, что это не его кровь. У него нет порезов на теле. Одна рука немного расцарапана, но не настолько, чтобы потерять такое количество крови.

Чья это кровь на его руках? И чья это комната? Здесь висит платье, и я сомневаюсь, что мебель в нежных цветочках принадлежит ему…

— Маккензи! — зовет мама уже ближе, и я слышу звук поворачиваемой дверной ручки. Я чертыхаюсь, открываю глаза и отдергиваю руки от пола. Картинка тут же исчезает, оставляя после себя приглушенную головную боль. Я едва успеваю встать на ноги, и тут врывается мама. И прежде чем я успеваю вынуть из кармана кольцо и надеть его, заключает меня в сокрушительные объятия.

Я задыхаюсь, и меня смывает волной не просто шума, а «холодно страшно холодно как же пусто радостной будь радостной не плачь в подушку пока не можешь уснуть будь радостной маленькая спальня коробки с „Б“ вычеркнуто ничего не помогает не могла его спасти должна была быть рядом должна была», и я не могу отразить этот поток запутанного воспаленного сознания. Я пытаюсь возвести между нами стену — ментальную версию барьера, но она получается хрупкой, как из стекла. Попытка сопротивляться усиливает головную боль, но, по крайней мере, я отгородилась от беспорядочных мыслей мамы.

У меня начинает кружиться голова, я осторожно высвобождаюсь из ее объятий и неуловимым движением возвращаю кольцо на место. Остатки шума отступают.

— Маккензи, прости, — говорит она, а я с трудом понимаю, где нахожусь, и с трудом осознаю, что она извиняется не за боль, которую причинила своими объятиями, что она не знает, почему я так не люблю, чтобы меня трогали. Что парень в окровавленной одежде не здесь, а за многие годы от меня, что я в безопасности и злюсь на маму за то, что она выбросила вещи Бена. Я хочу оставаться злой, но эмоции блекнут и отступают.

— Все нормально, — мямлю я. — Я все понимаю.

Хотя на самом деле ничего не нормально и я ничего не понимаю, а мама должна почувствовать это, но она не может.

Она легонько вздыхает и протягивает руку, чтобы поправить локон волос, выбившийся из-за моего уха. Мне стоит нечеловеческих усилий не скривиться от ее прикосновения.

— Ужин готов, — говорит она таким обыденным тоном, будто мы только что играли с ней в шашки. Будто все нормально. Будто мы дома, а не пытаемся спрятаться от воспоминаний о Бене в крепости из картонных коробок в старом отеле. — Ты не поможешь мне накрыть на стол?

Я не успеваю спросить, знает ли она, где этот пресловутый стол, но следую за ней в гостиную, где они с папой каким-то образом освободили от коробок небольшую площадку. Они собрали обеденный стол и разложили на нем картонные коробочки с китайской едой.

Стол пока — единственный собранный предмет мебели в квартире. Со стороны, наверное, кажется, что мы ужинаем посреди острова из упаковочных материалов. Мы едим из тарелок, извлеченных из коробки с экстравагантной надписью «КУХНЯ — ХРУПКОЕ». Мама воркует о Коронадо, а папа одобрительно мычит, ахает и охает, где нужно и где не нужно. Я смотрю сквозь свою тарелку и повсюду вижу очертания Бена, даже когда закрываю глаза. Поэтому мне приходится вести неравную борьбу с запеченными на гриле овощами.

После ужина я ставлю коробку Бена в свой шкаф вместе с парой коробок с надписью «Дед». Их я запаковывала сама, клятвенно пообещав, что найду для них место: я боялась, что мама в конце концов просто избавится от них. Но я никогда бы не подумала, что она поступит так с вещами Бена. Я оставляю глупого голубого медведя, сажаю его у постели и водружаю ему на нос оправу от очков.

Я пытаюсь разбирать вещи, но мои глаза сами собой возвращаются в центр комнаты, туда, где сидел перепачканный кровью парень. Отодвинув коробки в сторону, я почти разглядела темные пятна на полу. Теперь, стоит мне опустить глаза, я вижу только их. Но кто знает, могут ли это быть капли его крови? Не его крови, напоминаю я сама себе. А чьей-то. Я снова хочу прочитать воспоминания: если быть честной, только часть меня хочет, а другая часть не в восторге от этой идеи. В конце концов это всего лишь моя первая ночь в новой комнате. Но мама снова и снова находит разнообразные предлоги, чтобы войти, иногда вообще без стука. Так что если мне действительно хочется спокойно все прочесть, нужно исключить подобные вмешательства. Придется подождать до утра.

Я достаю простыни и застилаю кровать, поеживаясь при мысли о том, что придется спать там, где произошло подобное, пусть и много лет назад. Уговаривая себя, что это глупо — бояться того, что давно случилось, я все равно не могу заснуть.

Мои мысли переключаются от смазанного образа Бена к заляпанному кровью полу, и в конце концов так переплетаются, что я уже вижу его самого среди осколков стекла, разглядывающего перепачканную кровью одежду. Я сажусь на кровати и смотрю в окно. Я ожидаю увидеть свой привычный двор и дом Линдси напротив, но вижу лишь безмолвный город. В этот момент мне еще сильнее хочется домой, чтобы можно было высунуться из окна и увидеть, как Линдси сидит на крыше и смотрит на звезды. Глубокая ночь — единственное время, когда она позволяла себе лениться и бездельничать. Мне кажется, ей было совестно даже за эти короткие моменты. Я сбегала из дома по Коридорам — через три перехода и лавку мясника — и вот я уже подходила к ней и устраивалась рядом, а она никогда не спрашивала, откуда я взялась. Она смотрела в небо и начинала говорить с середины предложения, будто я сидела с ней с самого начала. Будто все это в порядке вещей.

Обычно.

Настала пора сделать чистосердечное признание: иногда я мечтаю о том, чтобы стать обычной девушкой. Даже представляю себе ее: она выглядит совсем как я, и так же разговаривает, но это не я. И понятно почему: у нее такая открытая улыбка, и ее так легко рассмешить, прямо как Линдс. Ей не нужно таскать серебряное кольцо и нелепый заржавленный ключ. Она не умеет читать прошлое и не охотится за не упокоенными мертвецами. Иногда я представляю себе, как она занимается обычными, житейскими вещами. Запихивает учебники в школьный ящик. Валяется в шезлонге у бассейна в окружении подружек, которые купаются и щебечут о том о сем, а она перелистывает глупые девичьи журналы. Сидит на диване и смотрит фильм, а подруга пытается забросить в ее открытый рот зернышки попкорна. И почти все время промахивается.

Она устраивает вечеринку.

Идет танцевать.

Целует парня.

И она так… счастлива.

М. Так я зову ее, эту обычную, несуществующую себя.

Не могу сказать, что никогда не занималась ничем подобным: не целовалась, не танцевала и не тусовалась. Конечно, я это делала. Но то была фальшивка, маска, ложь. Я прекрасно умею пускать пыль в глаза, а обмануть саму себя не могу. Я могу сколько угодно изображать из себя М., носить ее, как маску. Но я не могу быть ею. И мне в нее никогда не превратиться.

М. никогда бы не увидела окровавленных людей в своей спальне.

М. не стала бы перебирать вещи погибшего брата, чтобы хоть одним глазком увидеть его.

Страшная правда состоит в том, что я знаю, почему любимой футболки Бена, как и нашивки, и синих карандашей, нет в злополучной коробке. Эти вещи были с ним в тот день, когда он погиб. Он надел футболку, положил нашивку в карман, а карандаши — в рюкзак, как всегда, в любой обычный день. Потому что это и был самый обычный день, до того момента, как Бен сделал шаг с тротуара напротив школьного двора, и вдруг на красный свет на него пронеслась машина.

И даже не остановилась.

Что бы делали вы, если бы знали, кто виноват, но не имели возможности найти и наказать виновного? Как бы вы закрывали дело, как это принято в полиции? Как бы двигались дальше?

Скорее всего, вы не двигались бы дальше. Вы бы двинулись прочь.

Мне хочется его увидеть. Не размытую кляксу, очертаниями напоминающую Бена, а его настоящего. Хотя бы на мгновение. Чем больше я о нем думаю, тем быстрее он исчезает из моей памяти. Я чувствую, что он бесконечно далеко от меня, и попытка ухватиться за безжизненные, пустые вещи его не вернет. Но я знаю, что может мне помочь.

Я встаю, скидываю пижаму и надеваю черные штаны и черную же водолазку — свою привычную униформу. Мой Архивный лист лежит на столе, немой и пустой. Я кладу его в карман. Мне все равно, что на нем не написано имен, — я все равно попаду в Коридоры. Только Коридорами я могу добраться до нужного места.

До Архива.

## Глава четвертая

Выглянув из спальни, я обнаруживаю, что в квартире царит полная тишина. Проскользнув в гостиную, замечаю тонкую полосу света под дверью родительской спальни, и затаиваю дыхание. Надеюсь, папа просто заснул с книгой и включенным ночником. Ключ от квартиры, как награда, торжественно свисает с крючка у входной двери. Здесь все такое старое и обветшалое, что я боюсь выдать себя каждым шагом. Но мне каким-то чудом удается добраться до ключа, ни разу не скрипнув половицами. Осталась только дверь. Весь фокус в том, чтобы поворачивать ручку постепенно и равномерно. Я ухитряюсь проделать его, выбираюсь на свободу, закрываю за собой дверь 3F и поворачиваю в холл.

И замираю.

Оказывается, я не одна.

Посреди коридора, опираясь спиной о стену рядом с мариной, стоит парень моего возраста. Он смотрит вверх, в потолок — или сквозь него. Тонкий шнур от наушников черной полоской проходит по его скулам и шее. Кажется, отсюда даже слышен шепот музыки. Я делаю беззвучный шаг, но он тут же лениво поворачивает голову и смотрит на меня. И вдруг улыбается. Улыбается так, будто застал меня врасплох, будто я действительно сбегаю из дома.

На самом деле так оно и есть.

Его улыбка напоминает мне о картинах, которые я здесь видела. Ни одна не висит идеально ровно. Так же и его губы — одна сторона изгибается чуть выше другой. У него черные волосы, шипами торчащие в разные стороны, и мне почему-то кажется, что его глаза подведены.

Парень меж тем закрывает их и снова слегка запрокидывает голову, словно говоря: ладно, я тебя не видел. Но хитрая улыбка не сходит с его лица, и снисходительное молчание не отменяет того факта, что он преграждает мне дорогу к брату, спиной подпирая дверь в Коридоры. Замочная скважина как раз где-то под его локтем.

В первый раз за все это время я искренне радуюсь, что Коронадо такой старый. Сейчас мне очень пригодится вторая дверь. Старательно изображая девчонку-которая-сбегает-из-дома, я, гордо задрав подбородок, шествую через холл к северной лестнице (если бы я пошла по южной, это выглядело бы подозрительно). Черные брюки и водолазка плохо сочетаются с этим образом, но тут уж ничего не поделаешь.

Парень не открывает глаз, но его улыбка делается еще шире, когда я прохожу мимо. Удивившись, я спускаюсь по лестнице. Она ведет с третьего этажа на второй, где упирается в площадку парадной лестницы, каскадом спускающейся в вестибюль. Ступени устилает бордовый ковер, похожий на язык гигантского животного. Из-под моих ног взлетают облачка пыли.

Верхний свет потушили, и в загадочном полумраке кажется, будто в зале под лестницей мелькают тени. Вывеска на противоположной стене выцветшим курсивом шепчет «КАФЕ». Нахмурившись, я сосредотачиваюсь на том участке стены над лестничным пролетом, где, как мне показалось, видела трещину. Теперь этот фрагмент обоев таится в темноте между двумя островками света от настенных ламп. Я шагаю ближе и провожу пальцами по узору из геральдических лилий. Нашла.

Я кладу кольцо в карман и выуживаю из-за пазухи ключ деда. Свободной рукой нащупываю замочную скважину, вставляю в нее ключ и поворачиваю его. Спустя мгновение после металлического щелчка контуры двери проступают в виде тоненькой полоски света.

Коридоры вздыхают, когда я шагаю в их полумрак. Серый воздух и слабый шепоток, такой далекий, что превратился в едва различимые звуки. Я шагаю вперед, держа в руке ключ, и отыскиваю помеченные двери: белый заштрихованный круг, обозначающий Возврат, а справа от него — пустой кружок, помечающий Архив.

Я останавливаюсь, собираюсь с силами, и шагаю во вторую дверь.


В тот день, когда я стала Хранителем, ты держал меня за руку.

Прежде ты никогда не держал меня за руку. Ты избегаешь любого соприкосновения, и я уже начинаю понимать почему. Но в тот день, когда ты берешь меня с собой в Архив, ты крепко сжимаешь своими иссохшими пальцами мою ладонь и ведешь меня. Мы не надели колец, и я уже предвкушаю, что меня захлестнет волна твоих эмоций и мыслей, но я не чувствую ничего — только тепло твоего прикосновения. Я думаю, почему так получается: из-за того, что ты умираешь, или ты научился мастерски отгораживаться от окружающего мира? Мне никогда не освоить эту способность. Что бы ни было тому причиной, я чувствую только твою хватку, и я этому рада.

Мы входим в первый зал: просторное место с округлыми стенами, отделанными темным деревом и светлым камнем. Ты говоришь, что это приемная. Я не вижу ламп или люстр, но здесь очень светло. Дверь, через которую мы вошли, отсюда кажется больше, чем со стороны Коридоров, и уже старой, поизносившейся.

Над дверью в Архив притолока отделана светлым камнем. На нем вырезана надпись: SERVAMUS MEMORIAM. Я пока не знаю, что это значит. Три вертикальные линии — символ Архива — выбиты между словами, а под ними выстроился ряд римских цифр. В дальнем конце зала за большим столом сидит женщина. Она что-то оживленно строчит в объемистом фолианте. На краю стола — табличка «Соблюдайте тишину». Заметив нас, женщина с готовностью откладывает ручку, и я понимаю: нас ждали.

У меня начинают трястись руки, но ты только крепче сжимаешь мою руку.

— Кензи, ты самая лучшая, — шепотом подбадриваешь ты, а женщина жестом приглашает нас к большим двустворчатым дверям за своей спиной. Они распахиваются в стороны, как крылья. И там, впереди, я вижу сердце Архива: бескрайний Атриум, усеянный рядами полок. Женщина не встает чтобы проводить нас, но, когда мы минуем ее, она приветствует тебя уважительным кивком и шепчет: «Энтони».

Ты ведешь меня дальше.

Здесь нет окон, потому что нет ничего вовне, но сводчатый стеклянный потолок над нами распространяет свет. Такое ощущение, будто у зала из дерева и мрамора нет ни начала, ни конца. Бескрайний стол проходит по центру как позвоночник, а от него ребрами в обе стороны ответвляются шкафы. Разделение на секции ограничивает пространство и делает его немного уютнее. Так оно кажется не таким неохватным.

Архив в точности такой, как ты рассказывал: лоскутное одеяло из дерева, камня и витражей, и чувство безмятежного покоя.

Но кое-что ты все же упустил.

Здесь красиво.

Так красиво, что я даже на мгновение забыла, что все эти шкафы вокруг заполнены телами. Что в изящных, отделанных деревом ящиках на полках лежат Истории. На торце каждого ящика приделана затейливая латунная рамка, а в ней — табличка с именем и датами. Как просто оказалось об этом забыть.

— Потрясающе, — говорю я слишком громко. Слова эхом разносятся по залу, и я корчу смущенную рожицу, вспомнив предупреждение на столе Библиотекаря у входа.

— Не поспоришь, — слышится тихий незнакомый голос. Я оборачиваюсь: на краю стола, сунув руки в карманы, примостился мужчина. Он выглядит необычно — высокая худощавая фигура, пышная черная шевелюра, спадающая на лоб, и мудрые серые глаза на молодом лице. Его одежда ничем не привлекает внимания — простые брюки и свитер, но на ногах у него ярко-красные «конверсы». Я невольно улыбаюсь. Несмотря на легкомысленные кеды, взгляд у него цепкий, сосредоточенный, а поза напряженная — он как собранная пружина. Даже если бы я встретила его в толпе на улице, сразу почувствовала бы: он — Библиотекарь.

— Роланд, — кивком приветствуешь ты.

— Энтони, — отвечает он, соскочив со стола. — И это — твой выбор?

Кажется, вы говорите обо мне. Ты выпускаешь мою руку и делаешь шаг назад, представляя нас друг другу.

— Да, это она.

Роланд удивленно изгибает бровь, а затем улыбается теплой, искренней улыбкой.

— Думаю, будет забавно. — Он жестом указывает на первое крыло, ответвляющееся от Атриума. — Если вы последуете за мной… — И, не договорив, он уходит. Ты уходишь за ним. А я остаюсь. Мне хочется задержаться здесь. Пропитаться этим странным чувством вездесущей тишины. Но пока мне это не дозволено.

Ведь я еще не Хранитель.


Когда я вхожу в приемную и вижу за столом незнакомого мужчину-Библиотекаря, то на секунду теряюсь. Меня охватывает нелепый страх, простой и сильный: вдруг моя семья перебралась слишком далеко, вдруг мы пересекли невидимую границу и оказались уже на другой ветви Архива. Роланд успокаивал меня, что этого никогда не произойдет, что каждая ветвь обеспечивает сотни километров городов и пригородов, но я все равно не могу совладать с паникой.

Я смотрю через плечо на каменную притолоку со знакомой надписью. Благодаря двум семестрам латинского (это была папина идея) я знаю, что она гласит: «Оберегаем прошлое». Римских цифр под надписью так много и они так мелки, что издалека напоминают узор на камне. Я как-то спросила, что это, и мне сказали, что это номер нашей ветви. Я до сих пор не смогла его разобрать, но просто запомнила узор, и теперь понимаю — он не изменился. Я немного прихожу в себя.

— Мисс Бишоп.

Этот спокойный голос мне знаком. Повернувшись к столу, я вижу, что из-за боковых дверей вышел Роланд, такой же высокий и подтянутый, как всегда, с непринужденной улыбкой и в красных кедах. Он совершенно не меняется. Я с облегчением вздыхаю.

— Эллиотт, можешь идти, — говорит он человеку за столом. Тот с кивком встает и скрывается за дверьми.

Роланд садится и закидывает ноги на стол. Порывшись в ящиках, извлекает пестрый журнал: какой-то модный альманах, который я ему принесла. Мама выписывает себе всякую макулатуру, а Роланд старается быть осведомленным во всех делах Внешнего мира. Я знаю, что большую часть своего времени он проводит, бегло просматривая новые Истории, наблюдая за миром через их жизни. Интересно, он делает это от скуки или по какой-то другой причине? Глаза Роланда пронизывает какая-то эмоция, и мне не понятно какая — боль или тоска.

Возможно, он скучает по Внешнему миру. Хотя и не должен. Библиотекари посвящают себя Архиву, оставляя позади прошлое и Внешний мир, — на все время своей службы, которое они сами устанавливают. Роланд говорил мне, что получить пост Библиотекаря — большая честь, ведь в кончиках твоих пальцев сосредоточится все мировое знание. Ты будешь оберегать прошлое — SERVAMUS MEMORIAM — и все в этом духе. Но я чувствую, что он скучает по солнцу, закатам и рассветам, по морю, свежему воздуху — и можно ли его в том винить? За пышный титул, более долгий жизненный срок и необъятный материал для чтения приходится платить высокую цену.

Он протягивает мне журнал:

— Ты что-то побледнела.

— Можешь оставить его себе, — отвечаю я, немного смущенная. — И у меня все нормально.

Роланд понимает, насколько я боюсь потерять эту ветку Архива. Иногда мне вообще кажется, что рабочие обязанности и возможность приходить сюда — единственное, что позволяет мне не сойти с ума. Большая слабость, и я это понимаю.

— Мне просто на мгновение показалось, что я вернулась не туда.

— А, из-за Эллиотта? Он у нас по обмену, — успокаивает Роланд. Порывшись в ящиках стола, он вытаскивает маленькое портативное радио и ставит его на стол рядом с табличкой «Соблюдайте тишину». Раздаются мягкие звуки классической музыки. Интересно, он включает ее специально, чтобы позлить Лизу? Она с трепетом относится к любым предписаниям. — Перевелся из другого места. Говорит, хотел сменить обстановку. Итак, что привело тебя в Архив этой ночью?

Я хочу увидеть Бена. Хочу поговорить с ним. Мне необходимо быть ближе к нему. Кажется, я схожу сума.

— Не могла уснуть, — соврала я, пожав плечами.

— Быстро же ты добралась.

— В моем новом месте сразу две двери. Прямо в здании.

— Всего две? — поддразнивает он. — Ну и как, уже освоилась?

Я провожу пальцем по старинному фолианту, лежащему на столе.

— Очень своеобразное место.

— Ладно тебе, Коронадо не так плох.

Мне страшно. В моей спальне случилось что-то ужасное. Это мысли слабого человека. Ими не стоит делиться.

— Мисс Бишоп, — обращается он ко мне официальным тоном, пытаясь отвлечь от мрачных мыслей.

Я ненавижу, когда Библиотекари со мной церемонятся. Но это не касается Роланда: когда он так говорит, мне всякий раз кажется, будто он вот-вот улыбнется и подмигнет. В его устах официоз кажется шуткой.

— Да, он не так уж плох, — в конце концов сдаюсь я. — Просто слишком стар.

— Нет ничего плохого в старости.

— Тебе лучше знать, — соглашаюсь я. Это скользкая тема. Роланд не хочет рассказывать, как давно он здесь работает. Он не может быть очень старым: по крайней мере, он так не выглядит — одним из преимуществ работы в Архиве является сохранение молодости — но сколько я ни пыталась выведать о его жизни до Архива, о том, как он сам ловил Истории, он тут же менял тему или отделывался общими словами. То же касается и его работы в Архиве. Я слышала о том, что Библиотекари работали по десять-пятнадцать лет, а потом уходили на пенсию — если возраст не проявляется внешне, это не значит, что они его не ощущают. Но насчет Роланда я ничего не могу сказать. Я помню, он вскользь упоминал о Москве и как-то раз, забывшись, о Шотландии.

Музыка волнами струится вокруг.

Он опускает ноги на пол и начинает наводить порядок на столе.

— Я могу тебе чем-то помочь?

Бен. Я больше не могу извиваться, как уж на сковородке, и больше не могу врать. Мне нужна его помощь. Только Библиотекарю под силу ориентироваться в лабиринтах Архива.

— На самом деле… Я надеялась…

— Даже не проси меня об этом.

— Ты ведь не знаешь, о чем я хотела…

— Эти паузы и виноватый вид выдают тебя с головой.

— Но я…

— Маккензи!

Я вздрагиваю — он не так часто называет меня по имени.

— Роланд. Пожалуйста.

Он смотрит на меня и ничего не говорит.

— Я не смогу найти его сама, — настаиваю я, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Ты не должна его искать.

— Я уже не просила об этом несколько недель, — канючу я. Потому что просила Лизу.

Длится еще одно бесконечное мгновение, и в конце концов Роланд сдается и медленно закрывает глаза, словно признав свое поражение. Нащупав блокнот такого же размера, как мой Архивный листок, он что-то в нем пишет. Спустя полминуты у стола снова появляется Эллиотт, держа в руке свой блокнот. Он вопросительно смотрит на Роланда.

— Извини, что вернул тебя, — говорит Роланд. — Я ненадолго.

Эллиотт кивает и молча занимает свое место. Приемную никогда не оставляют без присмотра. Я прохожу за Роландом в Атриум. Тут и там вижу Библиотекарей, и издали узнаю Лизу: пучок темных пышных волос плывет вдоль боковой полки и исчезает в проходе. Я стараюсь не отвлекаться на грандиозный потолок, на витражи, не задерживаться и не позволять безмолвной красоте вгонять себя в оцепенение: вдруг это заставит Роланда передумать? Я сосредотачиваюсь на полках, которые ведут меня к Бену.

Я пыталась запоминать путь — чтобы не запутаться, в какое из десяти крыльев мы опускаемся, какой лестницей поднимаемся вверх. Считаю повороты, когда мы идем по галереям. Но мне так и не удалось запомнить дорогу: даже в моменты, когда я была почти уверена, ничего не срабатывало. Не знаю, во мне ли дело, или в том, что путь может меняться. Может, они меняют полки местами. Я вспоминаю, как раньше любила реорганизовывать свою коллекцию фильмов: один день от лучшего к худшему, другой — по цвету обложки, третий — по алфавиту… Каждый, кто теперь лежит на полках, скончался под юрисдикцией этой ветви Архива, но, кроме этого, никаких постоянных методов организации полок нет. Потому, как ни крути, только Библиотекари могут свободно здесь перемещаться.

Сегодня Роланд ведет меня новым путем: вдоль атриума, потом вниз к шестому крылу, пересекает несколько маленьких галерей, через внутренний дворик и небольшую деревянную лестницу. В конце концов мы останавливаемся перед большой просторной комнатой для чтения. Пол покрывает красный ковер, по углам расставлены кресла, но главное здесь — стены, занятые ящиками.

Панель каждого ящика размером с торец гроба.

Роланд тихонько кладет руку на одну из них. Над его пальцами я вижу белую табличку в латунной рамке. Под рамкой — замочная скважина.

И тут Роланд отворачивается.

— Спасибо, — шепчу я, когда он уходит.

— Твой ключ все равно не сработает, — шепчет он в ответ.

— Я знаю.

— Это уже не он, — мягко добавляет Роланд. — Точно не он.

— Я знаю, — повторяю я, делая шаг к ящику. Мои пальцы замирают над табличкой с именем.

> БИШОП, БЕНДЖАМИН ДЖОРДЖ

> 2003–2013

## Глава пятая

Я провожу пальцами по надписи, и снова оказываюсь в прошлом году. Я сижу на одном из этих больничных стульев, которые вроде бы выглядят удобными — но дело в том, что в больнице не может быть ничего удобного. Прошло уже три года, как не стало деда. Мне пятнадцать, а Бену десять, и он мертв.

С папой разговаривают полицейские, а врач рассказывает маме, что Бен погиб от удара. От этого слова — удар — меня скручивает и рвет прямо в одну из серых больничных мусорок.

Врач пытается объяснить нам, что Бен не успел ничего почувствовать, но это ложь. Это чувствует мама. Это чувствует папа. И это чувствую я. Мне кажется, что мой скелет выдергивают из тела, и я обхватываю себя руками, чтобы удержать на месте занывшие ребра. В тот день я шла вместе с ним, как обычно, до пересечения улиц Линкольн и Смит, и он, как всегда, нарисовал у меня на руке человечка Бена, а я ему — девочку Мак. Он сказал, что она даже на человечка не похожа, и я согласилась. Тогда он сказал, что я странная, а я ответила, что он опаздывает в школу.

Через белую простыню я вижу нарисованную на его руке фигурку. Простыня не сдвигается ни на миллиметр, под ней нет никакого движения. Я не могу отвести от нее взгляда, а мама с папой говорят с врачами, и кто-то кричит, кто-то плачет, а я не могу ничего сделать — только сосредоточиться на мысли, что увижу его снова. Я покручиваю кольцо, этот спасительный серебряный ободок над высокими, до самого локтя, перчатками без пальцев: ведь я никак не могу смотреть на человечка Бена на своей руке. И все кручу и кручу кольцо, вожу большим пальцем по вырезанным на нем полоскам, и твержу себе, что все будет нормально. И это, конечно, вранье.

Бену десять, и он погиб. Но он не потерян. Только не для меня.

Спустя много часов, когда мы не вчетвером, а втроем, убитые горем, возвращаемся домой, я при первой же возможности вылезаю из окна и темными улицами бегу к лавке мясника — ко входу в Коридоры.

В приемной Архива за столом сидит Лиза, и я прошу отвести меня к Бену. Когда она говорит мне, что это невозможно, я кричу и требую, чтобы она показала мне путь. Она непреклонна, и я бегом врываюсь в Архив. Я бегаю по комнатам, галереям и переходам, не имея ни малейшего понятия, куда меня несут ноги. Я бегу так, будто знаю, где Бен, так же, как знают это Библиотекари, но это — заблуждение. Я бегу мимо тысяч стеллажей, колонн, рядов и стен с именами и датами, выведенными мелким чернильным шрифтом.

Я бегаю целую вечность.

Я бегаю до тех пор, пока Роланд не хватает меня за руку и не оттаскивает в боковую комнату, и там, на дальней стене, я вижу имя брата. Роланд отпускает меня на пару мгновений, чтобы закрыть за нами дверь, и под табличкой с именем я вижу замочную скважину. Мой ключ совершенно не подходит ни размером, ни формой, но я срываю с шеи шнурок и с трудом вставляю ключ. Он, конечно же, не поворачивается. Я пробую снова и снова.

Я молочу кулаками по панели, пытаясь разбудить его. Звук гулких ударов по металлу разрывает бесценную тишину, и Роланд оттаскивает меня в сторону, одной рукой придерживая мне локти, а другой — заглушая мои истошные вопли.

До этого мне так и не удавалось заплакать.

Теперь я сползаю на пол перед ящиком Бена — Роланд еще не выпустил меня — и всхлипываю.


Я снова сижу прямо на полу, на пышном красном ковре. Опираясь спиной о панель, я закатываю рукава и рассказываю Бену про наш новый дом, новый мамин замысел и новую папину работу в университете. Иногда, если мне нечего рассказать, я вспоминаю истории, которыми меня развлекал дед. Так я провожу целые ночи, не всегда осознавая, когда наступает день.

Спустя некоторое время я чувствую знакомое поскребывание и вытаскиваю Архивный листок из кармана. Аккуратный курсив гласит:

> Томас Роуэлл, 12.

Я засовываю листок на место и опустошенно откидываюсь назад. Спустя несколько мгновений я слышу мягкие шаги, и поднимаю голову.

— Разве ты не дежуришь в приемной? — замечаю я.

— Сейчас смена Патрика. — Роланд слегка тычет в меня носком своего красного кеда. — Ты не можешь торчать здесь вечно. — Он сползает спиной по стене и устраивается рядом. — Делай свое дело. Найди эту Историю.

— Но это уже вторая за день.

— Коронадо — старое здание. Ты знаешь, что это означает.

— Знаю-знаю. Больше Историй. Счастье привалило.

— Ты никогда не попадешь в Отряд, если будешь и дальше говорить с ящиком на полке.

Отряд — следующая ступень за Хранителями. Каждый Отряд состоит из двух человек, они охотятся парами и выслеживают Убийц Хранителей — те Истории, которым удалось пробраться через Коридоры во Внешний мир. Некоторые на всю жизнь выбирают работу Хранителя, но в основном все двигаются дальше — в Отряд. Единственный пост еще выше — это работа непосредственно в Архиве, Библиотекарем. Я даже представить себе не могу, как можно отказаться от азарта погони, от адреналина и борьбы ради сомнительной прелести распределять мертвых по полкам и наблюдать за жизнью глазами других людей. Еще сложнее представить себе то, что каждый Библиотекарь в прошлом — заядлый охотник и следопыт. Где-то под рукавами Роланда спрятаны такие же метки Отряда, как и у моего деда. Они тоже имеют при себе знаки Архива, но вырезанные не на серебре, как у меня и других Хранителей, а прямо на коже.

— А кто сказал, что я хочу в Отряд? — вызывающе спрашиваю я, хотя за этим кроется не так уж много смысла.

Дед работал в Отряде с рождения Бена. А потом решил снова стать Хранителем. Я никогда не встречала его партнершу, и он о ней никогда не рассказывал, но уже после его смерти я нашла одну их общую фотографию. Они вдвоем крупным планом, прижимаются плечом к плечу так, что на фотографии почти нет свободного места, и улыбаются одними губами, оставив глаза сосредоточенно-серьезными.

Говорят, партнеры по Отряду повязаны кровью, жизнью и смертью. Интересно, простила ли его эта женщина за то, что он ушел.

— Дед сам отказался от этой работы, — говорю я, понимая, что Роланд все и так знает.

— Как думаешь, почему? — спрашивает он.

— Сказал, что хочет нормальной жизни…

Хранители, не ставшие членами Отряда, разделяются на два больших лагеря. Тех, кто выбирает профессию, где способность читать прошлое людей становится выигрышной, и тех, кто стремится уйти как можно дальше от любого прошлого. Деду, видимо, пришлось нелегко — он стал частным детективом. В его офисе часто шутили, что он продал душу дьяволу: ведь он мог распутать преступление, просто коснувшись руками какой-нибудь вещи.

— Думаю, на самом деле он имел в виду, что хочет остаться в живых как можно дольше. Чтобы воспитать меня.

— Он сам тебе это сказал? — интересуется Роланд.

— Разве в мои прямые обязанности не входит, — подкалываю я, — знать все, даже если это не было сказано?

Роланд ничего мне не отвечает, поворачивается к ящику Бена и проводит пальцем по табличке с датами и именем. Цифры и буквы должны уже стереться добела — так часто я к ним прикасаюсь.

Роланд вдруг нарушает молчание:

— Странно, что ты постоянно навещаешь Бена, но никогда не приходишь к Энтони.

Я вздрагиваю при неожиданном упоминании имени деда.

— А я смогу увидеть его, если захочу?

— Конечно нет, — деловитым библиотекарским тоном отвечает Роланд, но затем тон его становится по-прежнему теплым и мягким. — Бена ты тоже не можешь увидеть, и это не заставляет тебя отказаться от попыток.

Я закрываю глаза и задумываюсь, подбирая правильные слова.

— Дед словно вырезан в моей памяти. Не думаю, что я смогу забыть его, даже если попытаюсь. А Бен — прошел всего год, и я уже начала забывать. И не могу остановиться. Это невыносимо.

Роланд рассеянно кивает, но ничего не говорит. Он умудряется сопереживать и быть отстраненным одновременно. Ведь он ничем не может помочь. И не станет помогать. Я приходила к ящику Бена больше двух дюжин раз за прошедший год, и Роланд ни разу не поддался на мои уговоры и не открыл его. Ни разу не позволил мне взглянуть на брата.

— Кстати, где полка деда? — спрашиваю я, меняя тему разговора, не дожидаясь, пока боль в груди станет невозможно терпеть.

— Все члены Архива хранятся в Специальных коллекциях.

— А где это?

Роланд многозначительно изгибает бровь и ничего не говорит.

— Почему их держат отдельно?

Он лишь пожимает плечами.

— Мисс Бишоп, не мы придумываем правила.

Затем он встает и приглашающе протягивает мне руку. Я замираю в нерешительности.

— Маккензи, все нормально, — подбадривает он, сам берет мою ладонь, и я ничего не ощущаю. Библиотекари — настоящие асы во всем, что касается эмоций и воспоминаний. Сейчас он заблокировал свои мысли, выстроил между нами стену. Мама трогает меня, и я никак не могу от нее отгородиться, а рядом с Роландом я снова могу чувствовать себя слепой и глухой — обычной.

Мы идем бок о бок.

— Подожди секунду, — вдруг вспоминаю я и возвращаюсь к полке Бена. Роланд терпеливо ждет, пока я достаю ключ и вставляю его в скважину на ящике брата. Ключ не поворачивается, как и всегда.

Но я никогда не перестану пытаться.


Меня не должно быть здесь. Я могу прочесть это по выражению их глаз.

И тем не менее вот она я: перед столом в большой палате у второго крыла Атриума. Все отделано мрамором, поэтому кажется, будто здесь холоднее, чем в остальном Архиве. На полках нет Историй, только объемистые фолианты, и Библиотекари по другую сторону стола говорят громко, не боясь разбудить мертвых. Неподалеку сидит Роланд.

— Энтони Бишоп, — начинает какой-то мужчина с бородой и острыми, цепкими глазками. Он читает бумаги на столе. — Вы пришли сюда, чтобы объявить свою… — Он поднимает на нас взгляд и замолкает. — Мистер Бишоп, вы же понимаете, что существует возрастной ценз. Ваша внучка будет непригодна еще в течение… — он снова утыкается в бумаги, — четырех лет.

— Она готова к испытаниям, — отвечаешь ты.

— Она не пройдет их, — вмешивается женщина.

— Я сильнее, чем кажется на первый взгляд, — не сдаюсь я.

Мужчина тяжело вздыхает и потирает бороду:

— Энтони, что ты творишь?

— Это мой единственный и окончательный выбор, — говорит дед.

— Какое безрассудство! Ты можешь предложить Питера, своего сына. И если, в случае чего, Маккензи захочет и окажется способной…

— Мой сын для этого не годится.

— Может, ты предвзято…

— Он замечательный, но в нем нет стержня, и он легко носит в себе ложь. Он не годен.

— Мередит, Алан, — вступает Роланд, скрестив пальцы, — дадим ей шанс.

Бородатый Алан возмущенно выпрямляется и смотрит в его сторону:

— Ни за что.

Я украдкой кошусь на деда, в поисках хоть какой-то поддержки — знака или кивка, но он непреклонно смотрит прямо перед собой.

— Я справлюсь, — с нажимом говорю я. — Я не просто его единственный выбор. Я действительно самая лучшая.

Алан озадаченно хмурит брови:

— Прошу прощения?

— Ступайте домой, юная леди! — отрезает Мередит и пренебрежительно машет рукой.

Ты предупреждал меня, что они станут сопротивляться. Ты долгие недели учил меня стоять на своем.

Я выпрямляюсь во весь рост, стараясь казаться больше и значительнее.

— Только после того, как пройду испытание.

Мередит досадливо вздыхает, но Алан не поддается:

— Вы. Не. Пригодны.

— Сделайте исключение, — бесцеремонно предлагаю я и боковым зрением вижу, как углы рта Роланда загибаются вверх.

Его улыбка действует на меня, как стартовый флажок на гонщика.

— Просто дайте мне шанс.

— Вы что думаете, это клуб по интересам? Спорт такой? — не выдерживает Мередит и ее взгляд мечется между мной и тобой. — О чем вы только думали, когда вовлекли ребенка в этот…

— А я считаю, что это достойная работа, — перебиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. — Я к ней готова. Вы, наверное, стремитесь сберечь и защитить меня, или думаете, что я еще недостаточно сильна — но ошибаетесь.

— Вы — неподходящая кандидатура. И разговор окончен.

— Был бы окончен, Мередит, — спокойно замечает Роланд, — если бы ты принимала здесь решения в одиночку.

— Но я не могу этого допустить… — смущается Алан.

Я теряю контроль над ситуацией. Я не могу проиграть. Если я проиграю, то потеряю тебя.

— Я считаю, что готова, а вы считаете, что нет. Давайте просто выясним, кто прав.

— Ваше самообладание впечатляет. — Роланд поднимается с места. — Но вы должны знать, что не все Истории можно убедить словами. Среди них попадаются проблемные. — Он закатывает рукава. — А иногда встречаются просто жуткие.

Два других Библиотекаря все еще пытаются что-то сказать, но я уже не слушаю. Я сосредотачиваюсь на Роланде. Дед предупреждал меня, что следует быть готовой ко всему, — и был прав, потому что в промежутке между двумя короткими моментами поза Роланда меняется. Едва заметно — плечи расслабляются, слегка сгибаются колени, кисти скручиваются внутрь, — но за долю секунды я понимаю, что он собрался атаковать. От первого удара я уворачиваюсь, но он слишком быстр, даже быстрее деда, и я не успеваю ответить прежде, чем красный кед достает до моей грудной клетки. Я улетаю на пол, перекатываюсь и поднимаюсь на корточки, и когда поднимаю голову, его уже нет.

Я слышу его за мгновение до того, как он обхватывает локтем мое горло, и успеваю вставить между нами руку, чтобы меня нельзя было задушить. Тогда он тянет назад и вверх, мои ноги отрываются от земли, но я замечаю стол и использую его как опору. Толкнувшись вверх, я в прыжке выкручиваю ему руку, высвобождаюсь и приземляюсь за его спиной. Он поворачивается, и я бью ногой со всей силы, целя ему в солнечное сплетение, но он слишком высок, так что я попадаю в живот. Он тут же блокирует мою ногу, и я подбираюсь, готовясь к его очередной хитрости, но ничего не происходит.

Роланд смеется, отпускает мою ногу и как ни в чем не бывало садится на край стола. Два других Библиотекаря сидят за столом с вытянувшимися лицами. Я не знаю, что их больше поразило: внезапная схватка или хорошее настроение Роланда.

— Маккензи, — говорит он, расправляя рукава, — тебе нужна эта работа?

— Она даже не представляет, что подразумевается за этим словом, — говорит Мередит. — Да, у нее подвешен язык, и она может уклониться от удара. Но она — ребенок. Это просто несерьезно…

Роланд поднимает руку, и Мередит замолкает. Он смотрит мне прямо в глаза, тепло и с искренним одобрением.

— Тебе она нужна? — снова спрашивает он.

Конечно, нужна. Ведь я хочу, чтобы ты остался со мной. Время и болезнь отбирают тебя у меня. Ты сказал, что это — единственный способ остаться вместе. Я не упущу этой возможности.

— Да, — твердо отвечаю, я.

Роланд выпрямляется:

— В таком случае я утверждаю кандидатуру.

Мередит приглушенно ахает.

— Она смогла сохранить самообладание в разговоре с тобой, Мередит, а это многого стоит — говорит Роланд, уже улыбаясь во весь рот. — А что касается бойцовских качеств, мне судить — и я заключаю, что у нее есть талант.

Он смотрит на тебя.

— Достойную смену ты вырастил, Энтони. — Роланд оглядывается на Алана. — Что скажешь?

Бородатый библиотекарь постукивает пальцами по столу, глядя куда-то мимо нас.

— Вы не можете утверждать… — бормочет Мередит.

— Если мы это сделаем, а она продемонстрирует свою некомпетентность в любом из вопросов, — говорит Алан, — она будет лишена работы.

— И если она окажется негодной, — добавляет Мередит, — ты, Роланд, устранишь ее сам.

Роланд вновь улыбается в ответ на ее вызов.

Я делаю шаг вперед.

— Я все понимаю, — говорю я так громко, насколько хватает храбрости.

Алан медленно поднимается с места:

— В таком случае и я утверждаю твою кандидатуру.

Мередит сверкает глазами и тоже встает:

— Я оказалась в меньшинстве и потому вынуждена утвердить твою кандидатуру.

И только после этого ты кладешь руку мне на плечо. Я чувствую, как гордость за меня искрится в кончиках твоих пальцев. И улыбаюсь.

Я им всем покажу.

Вместо тебя.

## Глава шестая

Зевая, я плетусь за Роландом по Архиву. Я провела здесь много часов, и ночь, видимо, уже подходит к концу. Кости болят от долгого сидения на полу, но оно того стоило: я побыла с Беном.

Не с Беном, конечно. С его ящиком.

Я расправляю затекшие плечи, которыми прижималась к полкам, и поворачиваю вслед за Роландом к Атриуму. Тут и там занятые работой Библиотекари: вокруг толстые фолианты, планшеты с бумагами, а кое-где — раскрытые ящики. Спят ли они вообще когда-нибудь? Подняв глаза к сводчатому потолку, я вижу, что за стеклом стало темнее: будто и здесь бывает ночь. Я делаю глубокий вдох, и мне становится лучше. Когда мы подходим к приемной, я уже полностью беру себя в руки.

Там нас поджидает мужчина в темных очках, с волосами цвета «соль с перцем». Строгая линия рта перечеркивает лицо над холеной бородкой. Музыка Роланда выключена.

— Патрик, — приветствую я. Не самый мой любимый Библиотекарь. Хотя он работает здесь столько же, сколько и я, общаемся мы крайне мало. И меня это нисколько не печалит.

Увидев меня, он недовольно кривит губы.

— Мисс Бишоп. — Его приветствие звучит как замечание суровой учительницы. Он, конечно, южанин, хотя изо всех сил пытается скрыть акцент: говорит короткими рублеными фразами, резко выплевывая согласные звуки. — Мы примем меры против ваших систематических нарушений.

Роланд закатывает глаза и хлопает его по плечу:

— Она никому не вредит.

Патрик злобно сверлит его взглядом:

— Но она не делает и ничего хорошего. Я должен рассказать об этом Агате. — Он смотрит на меня. — Вы слышали? Я должен пожаловаться на вас Агате.

Я не знаю и знать не хочу, что это за дама.

— Каждое ограничение чем-то вызвано, мисс Бишоп. В Архиве нет часов посещения. Хранители не допускаются к Историям. И вы не имеете права входить сюда без веского на то основания. Вы меня поняли?

— Конечно, сэр.

— Означает ли это, что вы прекратите свои бесплодные и бессмысленные попытки?

— Конечно нет, сэр.

Со стороны Роланда раздается смешок, замаскированный под сдавленное кашлянье. Он едва заметно подмигивает мне. Патрик вздыхает и устало потирает глаза, а я почти чувствую себя победительницей. Но все мое воодушевление исчезает, когда он тянется к своему планшету. Меньше всего сейчас мне нужен официальный выговор. Роланд тоже замечает его жест и мягко кладет ладонь на плечо Патрику.

— Что касается Хранителей и Историй, — замечает он, — мисс Бишоп, разве вы только что не собирались поймать одну?

Дважды повторять мне не нужно.

— В самом деле, — быстро соглашаюсь я и направляюсь к выходу.

За своей спиной я слышу, как Библиотекари начинают спорить тихими, напряженными голосами, и понимаю, что оглядываться сейчас не стоит.


Мне удается найти и вернуть двенадцатилетнего Томаса Роуэлла. Он проснулся совсем недавно, поэтому с ним удается разобраться без лишних вопросов, не считая небольшой потасовки. Честно говоря, я уверена, что он был искренне рад встретить хоть одну живую душу в пустых безжизненных Коридорах. Остаток ночи я провожу, исследуя двери на подконтрольной мне территории. Когда я заканчиваю работу, все проходы и даже люки в полу отмечены мелом. В основном знаком «X», но кое-где попадаются круги. Я возвращаюсь к двум своим дверям и с удивлением обнаруживаю, что еще одна дверь напротив открывается моим ключом.

Дверь № 1 ведет на третий этаж, к марине. Дверь № 2 ведет на боковую лестницу в вестибюль Коронадо. А дверь № 3? Она открывается в темноту. В никуда. Тогда почему она вообще открывается? Повинуясь любопытству, я шагаю через порог во мрак. Здесь очень тесно, тихо и так сильно пахнет пылью, что я буквально ощущаю, как она щекочет мне ноздри при вдохе. Вытянув руки, я упираюсь в стены по бокам и нащупываю ряд длинных деревянных ручек — похоже, вдоль стены в ряд выставлены швабры. Подсобка?

Я надеваю кольцо на палец и продолжаю свой неуверенный путь в темноте. И тут ощущаю слабое поскребывание на листке в кармане. Новое имя? Усталость проела мысли, физических сил не осталось. Этой Истории придется подождать. Шагнув вперед, я задеваю ногой за что-то жесткое. Я закрываю глаза, чтобы побороть подкатывающий приступ клаустрофобии. В конце концов мне удается нащупать дверной проем в полуметре спереди. Облегченно вздохнув, я изо всех сил дергаю дверную ручку.

Заперто.

Я могла бы вернуться назад, в Коридоры, и пойти другим путем, но мне не дает покоя вопрос, где я. Я прислушиваюсь, но вокруг ни звука. Я понимаю, что попала в какой-то Богом забытый угол, засыпанный пылью и окутанный ватной тишиной.

Дед говорил, существует два способа пройти через запертую дверь: с помощью ключа и с помощью грубой силы. Поскольку ключа у меня нет…

Отклонившись назад, я поднимаю ногу и ставлю подошву на дверное полотно. Затем двигаю ступню влево до тех пор, пока ботинок не упирается в ручку. Как следует примерившись и убедившись в том, что не промажу, я делаю глубокий вдох и бью.

Раздается громкий треск древесины, дверь подается, и со второго удара я распахиваю ее настежь. На каменный пол падают несколько швабр и ведро. Я переступаю через весь этот беспорядок и вижу комнату, завешенную простынями. Они покрывают полки, окна и даже пол. Из-за щелей между тканью проглядывает грязный камень. На стене неподалеку я замечаю выключатель, и, пробравшись через простыни, зажигаю свет.

Комнату заполняет унылое жужжание. Хотя свет тусклый, он неприятно колет глаза, и я, поморщившись, выключаю его. Через простыни на окнах с улицы проникает свет — оказывается, сейчас еще позже, чем я думала, — и, пройдя через комнату, я срываю импровизированные занавески, поднимая ураганы пыли и заливая пространство утренним солнцем. За окном виднеется мощеный дворик и подозрительно знакомый навес…

— Вот ты его и нашла!

Я резко разворачиваюсь и вижу, что в комнату, пригнувшись под пыльной простыней, заходят мама и папа.

— Нашла что?

Мама обводит рукой пространство вокруг нас. Она делает это с таким видом, будто вместо пыльных простыней и швабр показывает мне фамильный замок.

— Кофейню Бишопов.

На мгновение я так искренне поражена, что не могу говорить.

— Разве вывеска «КАФЕ» в вестибюле не выдает его с головой? — поинтересовался папа.

Конечно, только я пришла не со стороны вестибюля. Меня поразила абсурдность совпадения: прямо из Коридоров я делаю всего пару шагов и оказываюсь в маминой епархии, в эпицентре воплощения в жизнь очередной ее мечты. Но многолетняя привычка лгать спасает меня и на этот раз: ни в коем случае нельзя позволять замешательству брать верх. Поэтому я мило улыбаюсь и делаю вид, будто ничего не произошло.

— Да, у меня были кое-какие догадки, — отвечаю я и снимаю с окна простыню. — Я проснулась рано и решила заглянуть сюда, посмотреть, что к чему.

Мама не обращает внимания на мою неуклюжую ложь. Она порхает по залу, затаивая дыхание, прежде чем снять простыню с очередного предмета мебели, прямо как маленькая девочка, задувающая свечи на именинном торте. Папа продолжает с напряженным вниманием разглядывать меня, мою чересчур темную одежду, длинные запыленные рукава. Заметно, что все эти факты, как кусочки пазла, не хотят складываться воедино в его голове.

— Ну что? — с преувеличенным энтузиазмом продолжаю я. Мне удалось заметить, что если я болтаю слишком громко, это не дает папе задумываться и сбивает его с толку. — Вы, наверное, думаете, здесь где-нибудь затаилась кофемашина?

Папа заметно оживляется. Ему необходим кофе, как другим нормальным людям необходимы пища, вода и жилье. Если сравнивать по важности с курсами, которые он читает на историческом факультете, или эссе, которые он пишет, кофеин достигает небывалых высот. Думаю, маме, для того чтобы сманить сюда папу, понадобилось только приглашение из местного университета и обещание постоянно снабжать его кофе. Всего два ингредиента, и готово.

Я с трудом подавляю зевок.

— Ты выглядишь усталой, — замечает он.

— Ты тоже, — тут же реагирую я и снимаю простыню с механизма, отдаленно напоминающего большую кофемолку. — Ого, ты только взгляни!

— Маккензи, — начинает он, но я нажимаю на кнопку, и металлический монстр оживает, перебивая папу спасительным лязгом и грохотом, таким сильным, будто перемалывает сам себя, жадно заглатывая воздух вместе с болтами, гайками и гвоздями. Папа морщится, и я, сжалившись, выключаю кофемолку. Шум ее агонии еще некоторое время эхом разносится по залу. В воздухе стоит ощутимый запах гари.

Я невольно оглядываюсь на подсобку, ведущую в Коридоры, и мама, должно быть, поймала мой взгляд, потому что тут же направилась туда.

— Интересно, что тут произошло? — говорит она, повернув сломанную дверь, провисшую на петлях.

Равнодушно пожав плечами, я иду к металлическому ящику, отдаленно напоминающему духовку, и открываю дверцу. Внутри все запачкано прогорклым подгорелым жиром.

— Я тут подумала, — замечает мама, — нам стоит испечь немного маффинов. Приветственных маффинов!

Последнюю фразу она произносит с такой бравурной интонацией, что становится тошно.

— Знаете, чтобы дать всем понять: мы приехали. Что думаешь, Мак?

Вместо ответа я пихаю дверцу духовки, и она с оглушительным грохотом закрывается. Что-то отваливается от нее и с тоненьким тиньк-тиньк-тиньк катится по каменному полу к маминым ногам.

Ее улыбка даже не тускнеет. От этой притворной жизнерадостности и улыбки как-все-классно меня выворачивает наизнанку. Я видела, что творится у нее в голове, и прекрасно знаю, что это глупая рисовка. Я уже потеряла Бена. Я не хочу потерять и ее тоже. Мне хочется встряхнуть ее и сказать… Но я не знаю, что ей сказать. Не знаю, как до нее достучаться. Как объяснить, что так она делает только хуже — всем нам.

Поэтому я говорю правду:

— Кажется, духовка вот-вот развалится.

Она пропускает мои слова мимо ушей. Или просто их игнорирует.

— Ну что ж, — бодро говорит она, нагибаясь, чтобы подобрать с пола винтик. — Тогда мы воспользуемся домашней духовкой, пока не привели в порядок эту.

Сказав это, она поворачивается и упархивает прочь. Я оглядываюсь в поисках поддержки или хотя бы сострадания с папиной стороны, но он вышел во двор и стоит, разглядывая навес.

— Тук-тук, Маккензи, — зовет мама из-за двери, — ты знаешь, как обычно говорят…

— Я уверена, что так сейчас не говорит никто, кроме тебя…

— Кто рано встает, тому Бог подает!

Я выглядываю в окно, зябко ежусь и неохотно плетусь за ней.

Остаток утра мы проводим с «приветственными маффинами». Папа ходит с различными поручениями, мама печет, а я изо всех сил стараюсь выглядеть занятой. Мне бы не помешала пара часов сна или хотя бы бодрящий душ, но каждый раз, как я делаю неосторожное движение в сторону двери, мама придумывает для меня новое занятие. Улучив момент, когда она отвлеклась на противень с новой порцией кексов, я выуживаю Архивный листок из кармана. Разворачиваю его и с удивлением обнаруживаю, что он чист.

У меня словно камень падает с души, и тут я вспоминаю, что чувствовала, как на моем листке появилась новая История, когда застряла в темной подсобке кафе. Получается, что мне почудилось. Тем временем мама ставит маффины на прилавок. Мне приходится быстро свернуть листок и спрятать его в карман. Мама набрасывает на выпечку полотенце, и тут у меня в голове всплывает картинка: Бен, вытянувшийся на носочках и сующий нос под полотенце со сластями. Он всегда старался отщипнуть хотя бы кусочек прямо с противня и обжигал пальцы. Меня будто ударили кувалдой в солнечное сплетение, я сгорбливаюсь и крепко зажмуриваю глаза, ожидая, пока боль отступит.

Мне все же удалось отпроситься на пять минут — чтобы переодеться: моя одежда пропахла Коридорами, Архивными полками и застарелой пылью из кафе. Я натягиваю чистые джинсы и футболку. Мои волосы не желают лежать нормально, я выкапываю в шкафу желтую бандану, и, пытаясь привести себя в порядок, завязываю ее на голове. Спрятав ключ деда под воротник, я смотрю на пол, и взгляд мой падает на темные пятна. Я вспоминаю об окровавленном парне.

Я опускаюсь на колени, стараясь отфильтровать прочь лязганье кухонных подносов за дверью, снимаю кольцо и прижимаю пальцы к половицам. Древесина начинает гудеть под моим прикосновением, я закрываю глаза, тянусь и…

— Маккензи! — голосит мама.

Я вздыхаю, растерянно моргаю и отталкиваюсь от пола. Я успеваю выпрямиться в полный рост как раз в тот момент, когда мама энергично стучит в дверь.

— Я что, уже не могу ожидать от тебя помощи?

— Иду, — покорно отвечаю я и надеваю кольцо на место. Уходя, я успеваю бросить последний взгляд на пол. Мама тем временем упаковала все маффины в маленькие целлофановые пакетики. Сейчас она укладывает их в корзинку, щебеча что-то о местных жителях. И тут меня осеняет.

Дед был Хранителем, но он был и детективом тоже. Он часто говорил, что люди иногда могут рассказать столько же, сколько и стены дома. Ты получаешь разные ответы. Да, у моей комнаты есть своя история, и как только меня хоть ненадолго оставят в покое, я ее прочту. Но что сейчас мешает просто поговорить о Коронадо с его жителями?

— Слушай, мам, — говорю я, закатывая рукава. — Я уверена, у тебя еще куча дел. Почему бы мне самой не разнести кексы?

Она замолкает и внимательно смотрит на меня:

— Правда? Тебе не сложно?

Она будто в самом деле удивлена, что я способна быть милой, хорошей девочкой. Засунув последний маффин в корзину, она подвигает ее в мою сторону.

— Конечно, — говорю я и исхитряюсь выдать улыбку. Ее ответная кажется такой искренней, что мне почти становится стыдно. До того момента, как она заключает меня в объятия, заполняя все мое существо визгом порванных струн, радиопомехами и скрипом несмазанных петель, буквально скребущим мне кости. Меня начинает мутить.

— Спасибо, — говорит она и сжимает меня еще крепче. — Это так мило.

Я с трудом разбираю ее голос через шумовую заслонку, завывающую сейчас в моей голове.

— Это… правда… пустяки, — мямлю я, безуспешно пытаясь нарисовать между нами стену. — Мам, — наконец не выдерживаю я. — Я не могу дышать.

Она смеется и выпускает меня, и вот я уже на свободе, хотя и помятая.

— Хорошо, приступай к делу, — говорит она и поворачивается к духовке. Никогда еще я с такой радостью не следовала ее указаниям.

Шагая по холлу, я стягиваю пакетик с одного из маффинов. Надеясь, что мама не пересчитывала их, я на ходу жую свой завтрак. Корзина болтается туда-сюда на моем локте. Каждый пакетик с кексом надписан аккуратным почерком: «Бишоп». Целая корзинка кондитерских комплиментов, своеобразное приглашение к знакомству.

Я сосредотачиваюсь на своей задаче. В Коронадо семь этажей: первый целиком отведен под вестибюль, шесть остальных — жилые. На каждом по 6 апартаментов, от А до Е. Много квартир — много народу, так что наверняка получится что-нибудь разузнать.

Но даже если кто-нибудь что-нибудь знает, дома никого нет. Мы с мамой, сами того не сознавая, допустили ошибку: на что мы рассчитывали в утро буднего дня? Оказалось, что на запертые двери. Я отхожу от 3F и шагаю дальше по холлу. В 3Е и 3D стоит тишина, в 3С вообще никто не живет, судя по записке на двери. Хотя в 3В слышно какое-то слабое шевеление, мне никто не открывает. После неудачного штурма 3А я окончательно падаю духом. Оставив маффины на порогах апартаментов, я иду на следующий этаж.

Тут повторяется то же самое. Мне приходится оставить выпечку у 4А, В и С. Но, когда я понуро ухожу от 4D, дверь внезапно открывается, и меня окликают:

— Юная леди.

Я оборачиваюсь и вижу пышнотелую женщину, которая, стоя в прямоугольном дверном проеме, напоминает объемистый каравай на противне. В руке она держит наш маффин.

— Как вас зовут? И что это за милый маленький подарок? — Кекс в ее пухлой ладони похож на яйцо маленькой птички в гнезде.

— Маккензи, — я шагаю ей навстречу, — Маккензи Бишоп. Мы с родителями только переехали в квартиру 3F и хотим снова открыть кофейню на первом этаже.

— Что ж, рада знакомству, Маккензи. — Она заключает мою ладонь в своей. Она вся состоит из низкого гула, колокольного звона и звука разрываемой ткани. — Меня зовут мисс Анджели.

— Приятно познакомиться. — Выждав приличное время, я вежливо высвобождаюсь от ее пожатия.

И тут я слышу это. От этого звука по коже бегут мурашки. За живой стеной, которую представляет собой мисс Анджели, я слышу слабенькое мяуканье, затем кошка обнаруживает небольшое пространство между ног мисс Анджели и проскальзывает наружу, в холл. Я отскакиваю в сторону.

— Джеззи! — зовет ее мисс Анджели. — Джеззи, ну-ка вернись!

Маленькая черная кошка, отойдя подальше, чтобы до нее нельзя было дотянуться, оценила взглядом свою необъятную хозяйку. А потом повернулась ко мне.

Боже, как же я ненавижу кошек!

На самом деле я ненавижу к ним прикасаться. Как и к любым животным, по одной и той же причине: они такие же, как люди, только в сто раз хуже. Только инстинкты и никакого сознания, эмоции и никакой логики — они для меня — живая сенсорная бомба, обернутая мехом.

Мисс Анджели выбирается из дверного проема и чуть не падает на Джеззи, а та как назло бежит в мою сторону. Я съеживаюсь и отступаю, выставив корзину с маффинами, как щит.

— Плохая киса! — рычу я сквозь зубы.

— Она такая лапочка, моя Джеззи! — Мисс Анджели наклоняется, чтобы подобрать кошку, которая то ли прикидывается дохлой, то ли в самом деле парализована страхом, и я успеваю увидеть часть квартиры за спиной ее хозяйки.

Каждый сантиметр пространства, на который можно пристроить, положить, повесить хоть какую-нибудь вещь, занят антиквариатом. Мой мозг пронзает единственная мысль. Зачем кому-то могло понадобиться собрать столько старья?

— Вам, похоже, нравятся старинные вещи, — закидываю я удочку.

— О да, — выпрямляется она. — Я — коллекционер.

Джеззи висит у нее под мышкой, как модная пушистая сумочка.

— По образованию я — историк искусства, — уточняет мисс Анджели. — А тебе, Маккензи, нравятся старинные вещи?

«Нравятся» — неподходящее слово. Они полезны, поскольку, в отличие от новых вещей, хорошо впитывают воспоминания.

— Мне нравится Коронадо, — я незаметно продолжаю гнуть свою линию. — Его ведь тоже можно назвать старинным, не так ли?

— Совершенно верно. Это чудесное место. Его возвели больше века назад, хотя в это трудно поверить. Он полон историй, наш Коронадо.

— Кажется, вы немало о нем знаете.

Мисс Анджели заколебалась.

— В таком месте, как это, никто не может знать всего. Фрагменты мозаики, обрывки историй, слухи и байки… — Она замолкает.

— Правда? — Я воспряла духом. — И даже что-то необычное?

И тут, опомнившись, что могу спугнуть собеседницу таким энтузиазмом, я добавляю: моя подруга убеждена, что в подобном доме с секретами должны водиться привидения и кишеть скелеты в шкафах.

Мисс Анджели сурово хмурится, водворяет Джеззи в квартиру и запирает за ней дверь.

— Мне очень жаль, — невпопад говорит она, — но вы поймали меня прямо на выходе из дома. У меня назначена деловая встреча.

— Ой, — запинаюсь я, — может, мы поговорим как-нибудь в другой раз?

— Как-нибудь в другой раз, — эхом повторяет она, с удивительной для ее габаритов скоростью уносясь прочь.

Я смотрю ей в спину. Она точно что-то знает. Я никогда еще не задумывалась о том, что кто-то может знать, но не хотеть этим делиться. Может, пока не стоит отказываться от главного источника информации — стен? Они хотя бы не смогут отказать.

Я поднимаюсь на пятый этаж, и мои шаги эхом отдаются в пустом холле. В квартирах нет ни души, и я оставляю за собой след из маффинов, как мальчик-с-пальчик — из крошек. Неужели здесь действительно так пусто? Или просто люди такие неприветливые? Я стремительным шагом иду к двери на лестничную клетку, она вдруг сама собой распахивается, и я на полном ходу в кого-то врезаюсь. Отлетев в сторону, я оступаюсь и опираюсь о стену, чтобы не упасть. Но слишком поздно, маффины уже не спасти.

Я зажмуриваюсь, готовясь услышать удар корзины об пол и шелест рассыпающихся кексов. Но ничего не происходит. Я открываю глаза. Передо мной стоит парень и крепко держит мою корзину. Темные колючки на голове, хитрая улыбка. У меня почему-то екает сердце.

Тот самый полуночник с третьего этажа.

— Извини. — Он вручает мне корзину. — Все целы, пострадавших нет?

— Нет. — Я выпрямляюсь и заглядываю ему в лицо. — Все в порядке.

Он протягивает мне ладонь и представляется:

— Уэсли Айерс.

И ждет моего рукопожатия.

Мне не хочется этого делать, но я не могу выглядеть грубой. Я держу корзину в правой руке, поэтому протягиваю ему свободную левую. Он заключает ее в своей, и звук его жизни прокатывается волной по всему моему существу, оглушая и ошеломляя. Уэсли звучит как рок-группа, с оглушительными партиями ударных и бас-гитар, перемежаемых звоном битого стекла. Я пытаюсь отгородиться от этого рева энергии, оттолкнуть его, но становится только хуже. И тут, вместо того чтобы просто пожать мне руку, он театрально кивает и слегка касается губами костяшек моих пальцев. И у меня перехватывает дыхание. Не так, как это происходит в слащавых девичьих книжках. Без бабочек в животе и головокружений. Я буквально не могу сделать вдох: все вокруг заполнил рваный ритм и звон стекла. Я краснею, как помидор, и, должно быть, хмурюсь, сама того не замечая, а он неправильно истолковывает мое смущение и выпускает мою руку, забирая весь шум и хаос жизни с собой.

— Чего такого? — игриво спрашивает он. — Это ведь обычай, ты не знала? Правая в правую — рукопожатие. А левая в правую — к поцелую. Вот я и подумал, что это приглашение к действию.

— Нет, — коротко отвечаю я. — Не совсем.

Вокруг меня опять воцаряется тишина, но я никак не могу прийти в себя и не могу скрыть своего замешательства. Поэтому я просто ковыляю мимо него к лестнице, но он поворачивается в мою сторону.

— Мисс Анджели из 4D, — продолжает он. — Она всегда ожидает поцелуя, хотя он превращается в сложный трюк из-за всех этих колец, которые она носит.

Тут он поднимает свою левую руку и слегка потряхивает пальцами. Я вижу, что у него тоже есть чем похвастать.

— Уэс! — зовет детский голос из открытой двери посередине холла. Из входа в 5С выныривает маленькая блондинистая головка. Я бы с удовольствием разозлилась на нее за то, что она не открыла мне парой минут раньше, но не могу — все, чего мне сейчас хочется, — осесть прямо на пол, покрытый клетчатым ковром. Уэсли намеренно игнорирует девочку и внимательно наблюдает за мной. Вблизи я замечаю, что его светло-карие глаза действительно обведены.

— Что ты делал в холле ночью? — спрашиваю я, пытаясь скрыть напряжение. Его лицо никак не меняется, и я уточняю: — В холле на третьем этаже. Было уже поздно.

— Не так уж и поздно. — Он пожимает плечами. — Половина кафе в центре еще работала.

— Почему тогда ты зависал здесь, а не там?

Он лукаво ухмыляется.

— Я люблю третий этаж. Он такой… желтый.

— Прошу прощения?

— Желтый. — Он протягивает руку и постукивает по обоям ногтем, покрытым черным лаком. — Седьмой — фиолетовый. Шестой — голубой. Пятый, — и он обводит рукой вокруг нас, — как ты видишь, красный.

Я бы не была такой уверенной в названии цвета — тут все слишком старое и грязное. Но вслух я ничего не говорю.

— Четвертый — зеленый, — продолжает он. — А третий — желтый. Прямо как твоя бандана в стиле ретро. Очень прикольно.

Я невольно подношу руку к волосам:

— А что со вторым этажом?

— Что-то среднее между оранжевым и коричневым. Жутковато.

Я почти смеюсь:

— А мне они все кажутся одинаково серыми.

— Ты увидишь со временем, — говорит он. — Вы только переехали? Или тебе нравится скитаться по чужим домам и подкладывать под двери… — он сует нос в корзинку, — сладкую выпечку?

— Уэс! — сердится девочка, топая ногой. Но он продолжает ее игнорировать и снова подмигивает мне. Она краснеет от досады и скрывается в квартире. Спустя мгновение она снова появляется и, прицелившись, запускает в него книжкой. Видимо, я моргнула или просто недосмотрела — Уэсли мгновенно поднимает руку, с зажатой в ней книгой. При этом он продолжает смотреть мне в глаза и улыбаться.

— Сейчас буду, Джилл.

Он выпускает книгу из рук, и та с шелестом падает на пол. Уэс в это время заглядывает в корзину.

— Я едва не погиб смертью храбрых под этой корзиной. Думаю, мне полагается небольшая компенсация.

Он уже копается в ленточках и шуршащих пакетиках.

— Конечно, угощайся! — говорю я. — Так ты тоже здесь живешь?

— Я бы так не сказал… О-о-о, с черникой! — Он извлекает один маффин и читает этикетку. — Значит, твоя фамилия — Бишоп, так?

— Маккензи Бишоп, — представляюсь я. — Из 3F.

— Приятно познакомиться, Маккензи. — Он несколько раз подбрасывает маффин на ладони. — И что же привело тебя в наш обветшалый замок?

— Кто. Мама. Она хочет восстановить кофейню.

— Я вижу, ты так и светишься от восторга, — подкалывает он.

— Просто тут все такое старое… — Хватит уже откровений на сегодня, предупреждает голос в моей голове.

Он изгибает черную бархатную бровь.

— Боишься пауков? Пыли? Или привидений?

— Нет. Подобными пустяками меня не запугать. — Здесь все слишком громкое, прямо как ты.

Его улыбка полна лукавства, но глаза смотрят прямо и открыто.

— А в чем тогда дело?

Нас отвлекает Джилл, выглянувшая из-за двери с новой книгой. Мне интересно посмотреть, как этот проныра Уэсли отразит новую атаку с маффином и книгой в руках, но он оборачивается к Джилл, словно признавая свое поражение.

— Ладно-ладно, я иду, мерзкая девчонка!

Он кидает книгу Джилл, и она неловко ее ловит. Затем смотрит на меня со своей фирменной косой улыбкой.

— Спасибо за маффин, Мак.

Мы только что встретились, а он уже зовет меня уменьшительным именем. Я бы с удовольствием надрала ему задницу, но в том, как он произносит мое имя, чувствуется приязнь, и мне почему-то становится лестно.

— Еще увидимся.

Дверь в 5С уже закрылась, но я все еще стою в коридоре. Легкое царапанье в кармане возвращает меня к реальности. Я отхожу к лестнице и достаю листок.

> Джексон Лернер, 16.

Эта история уже такая взрослая, что ее никак нельзя откладывать. Чем старше они становятся, тем быстрее срываются — иногда имеют значение часы и даже минуты. Оставив корзину на лестничной клетке, я бегу на третий этаж и, подходя к марине, снимаю кольцо. Затем через голову снимаю шнурок с ключом, и пока глаза привыкают к другой картинке, несколько раз обматываю шнурок вокруг запястья. Вот я уже различаю замочную скважину, вставляю в нее ключ и поворачиваю. Раздается глухой щелчок, и на поверхность всплывает дверь, очерченная полоской света. Я шагаю в вечную ночь Коридоров.

Закрыв глаза, прижимаю пальцы к ближайшей стене и тянусь за воспоминаниями. Перед моими глазами предстают те же Коридоры, только мутнее и бледнее. Время отступает назад под моими пальцами, но воспоминания остаются неизменными, как статичная картинка. Ничего не происходит, и тут неуловимой, расплывчатой кляксой мелькает История. Я не сразу его замечаю, и мне приходится остановить время и промотать немного вперед, медленно выдыхая и прокручивая кадр за кадром, пока не нахожу его. Кадры сменяют друг друга в последовательности пусто пусто пусто пусто силуэт пусто пусто. Попался. Я сосредотачиваюсь на изображении и разглядываю подростка в зеленом балахоне с капюшоном — это Джексон — затем запускаю время и смотрю, как он проходит мимо справа налево и огибает угол.

Я моргаю, мир вокруг обретает четкие очертания, я отстраняюсь от стены и следую по тому же пути, что и Джексон. Там я снова проделываю ту же операцию, пока едва ли не в точности могу воспроизвести траекторию его движения. Читая четвертую или пятую стену подряд, я наконец слышу его самого, не заглушенный шепот прошлого, а тихие шаги в настоящем. Оторвавшись от воспоминаний, следую за звуком, обхожу угол и лицом к лицу сталкиваюсь с…

Самой собой.

С отраженным, перевернутым изображением самой себя, с упрямо выпяченной челюстью, в нелепой желтой бандане — в глазах Истории. Чернота уже начала пожирать цвет его радужки, а это означает, что он срывается.

Джексон Лернер стоит, склонив голову набок, и удивленно таращится на меня. Копна спутанных рыжих волос свешивается на скулы. Он такой же тощий, как многие мальчишки в его годы, — складывается впечатление, что его вытянули вверх на каком-то гигантском станке. Я делаю незаметный шажок назад.

— Что за чертовщина? — сердито начинает он, сунув руки в карманы. — Это что, какой-то аттракцион или вроде того?

Я стараюсь говорить без выражения:

— Вообще-то нет.

— Что ж, это было круто, — говорит он, маскируя в браваде страх. Ничто не может быть опаснее страха. — Я хочу выбраться отсюда как можно скорее.

Он переминается с ноги на ногу, производя впечатление живого обычного парня из плоти и крови. Из плоти, если быть точной. Истории не могут истечь кровью. Он еще раз беспокойно переминается на месте, и тут его чернеющие глаза опускаются к моим рукам, туда, где на шнурке болтается ключ. Металл слегка поблескивает в полумраке.

— У тебя есть ключ, — говорит он, следя за покачивающимся ключом. — Почему ты просто не выпустишь меня отсюда? А?

Я уже слышу перемену в его голосе. Страх вытесняется агрессией.

— Ладно. — Дед посоветовал бы мне оставаться абсолютно спокойной. Историям свойственно срываться, но ты не можешь себе такого позволить. Я окидываю взглядом ближайшие двери. Но они все отмечены меловым «X».

— Чего встала столбом?! — рычит он. — Выпусти меня, я сказал.

— Ладно, — повторяю я, слегка подаваясь назад. — Я отведу тебя к правильной двери.

Я делаю еще один незаметный шажок назад. Он не движется с места.

— Просто открой вот эту. — Он тычет в ближайшую дверь с четким «X» сверху.

— Не могу. Мы должны найти дверь с белым кругом, и затем…

— Открой эту чертову дверь! — орет он и протягивает руку к моему ключу. Я вовремя уворачиваюсь.

— Джексон! — одергиваю я, и от неожиданности он замирает. Я пробую другой подход. — Ты должен сказать мне, куда хочешь попасть. Все эти двери ведут в разные места. Некоторые вообще не открываются. А некоторые, хоть и открываются, ведут в очень и очень плохие места.

Злобу, перекосившую его лицо, сменяет растерянность, на лбу появляется горестная морщина, уголки рта печально опускаются.

— Я просто хочу домой.

— Хорошо, — соглашаюсь я, облегченно вздохнув. — Тогда пойдем домой.

Он замирает в нерешительности.

— Пойдем, — с нажимом говорю я. Мысль о том, что придется повернуться к нему спиной, зажигает кучу тревожных маяков в подсознании, но другого выхода нет — Коридоры слишком узки для того, чтобы мы могли пройти бок о бок. Поэтому я разворачиваюсь и иду, оглядываясь в поисках белого круга. Я замечаю вдалеке заветный кружок, ускоряю шаг и оборачиваюсь.

Джексон за мной не идет.

Он останавливается поодаль и разглядывает скважину двери, вмонтированной в пол. Из-под носка кроссовки виден край мелового креста.

— Ну же, Джексон, — говорю я. — Разве ты не хочешь домой?

Он ковыряет ногой замочную скважину.

— Ты не отведешь меня домой.

— Отведу.

Он поднимает голову, и тонкий луч света из-под двери отражается в его почерневших пустых глазах.

— Ты даже не знаешь, где мой дом.

Это, конечно, верно подмечено.

— Да, не знаю. — Его лицо снова искажается от злости, и я поспешно добавляю: — Но это знают двери.

Я указываю пальцем на дверь под его ногами.

— Все очень просто. Крест означает, что это не твоя дверь. — Затем показываю на дверь с заштрихованным кружком. — Вон та, с меловым кругом. Это точно твоя. Туда нам и надо.

Надежда начинает теплиться в его глазах, и я должна была бы чувствовать стыд из-за вранья, но у меня нет выбора. Джексон бросается вперед, опережая меня.

— Быстрее! — Он уже ждет у двери. Проводит пальцем по меловому кругу и оглядывается. Я протягиваю руку, чтобы отпереть ему дверь.

— Погоди-ка, — вдруг говорит он. — А это еще что такое?

Я оглядываюсь. Он показывает в сторону двери с противоположной стороны прохода. На ней нарисован большой белый круг, который хорошо отсюда видно. Вот черт.

— Джексон…

Он рывком поворачивается ко мне:

— Ты соврала. Ты не отведешь меня домой.

Он делает шаг в мою сторону, и я пячусь. Мы все дальше от заветной двери.

— Я не…

Он не оставляет мне ни малейшего шанса соврать что-нибудь еще, а просто протягивает руку к ключу. Я отскакиваю прочь, изворачиваюсь и успеваю поймать его за рукав. Он вскрикивает, когда я заламываю ему руку, но он каким-то непостижимым образом, не иначе как на сочетании глупого везения и огромного желания, ухитряется высвободиться. Он поворачивается, чтобы убежать, но я перехватываю его за локоть, дергаю и впечатываю в стену.

Крепко держа его за горло, я тяну назад и слегка вверх, не давая ему вспомнить о том, что он на голову выше и у него тоже есть две руки и две ноги, которыми можно драться.

— Джексон, — начинаю я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Ты ведешь себя просто глупо. Любая дверь с белым кругом может привести тебя…

И тут я вижу блеск металла и вовремя отскакиваю назад. Нож в его руке стремительно пронзает воздух. Что-то пошло не так. У Историй не должно быть оружия. Их тщательно обыскивают перед тем, как положить на хранение. Где он его достал?

Я бью ногой наотмашь, отбрасывая его назад. Это только добавляет мне немного времени, но и его достаточно, чтобы как следует оценить нож. Он мертвенно сияет в темноте закаленной сталью, с лезвием длиной с мою руку. В рукоятке проделано отверстие, чтобы его можно было покручивать на ладони. Жуткий тесак, и, видно, чья-то в прошлом любимая игрушка. И он никак не может принадлежать задиристому подростку в поношенном балахоне.

Но уже не важно — украл он его, сделал сам или ему его подарили — о таком я даже думать не хочу, — ничто не меняет того пренеприятного факта, что этот нож направлен против меня.

А у меня ничего нет.

## Глава седьмая

Мне одиннадцать, а ты гораздо сильнее, чем кажешься на первый взгляд.

Ты выводишь меня под теплое летнее солнце, чтобы научить постоять за себя. Твои конечности — страшное оружие, быстрое и беспощадное. Я часами размышляю о том, как лучше реагировать: уклоняться парировать, блокировать удары. Либо ты отступаешь, либо тебя бьют.

Я без сил сижу на земле, потирая ребра там, где тебе удалось их достать, хотя я знаю, что ты старался действовать не в полную силу.

— Ты обещал научить меня драться, — говорю я.

— Этим я и занимаюсь.

— Ты только показываешь мне, как защищаться.

— Доверься мне. Сначала следует научиться именно этому.

— Я хочу научиться атаковать, — и я упрямо скрещиваю руки на груди. — У меня уже достаточно сил.

— Борьба не подразумевает использование собственной силы, Кензи. Нужно учиться использовать их силу против них самих. Истории всегда будут сильнее. Они почти не чувствуют боли — ты не можешь причинить им никакого серьезного вреда. У них не идет кровь, а если их убить, они не умрут. Они умирают и возвращаются. Но если умрешь ты, то уже не вернешься.

— Я могу использовать оружие?

— Нет, Кензи, — ледяным тоном отрезаешь ты. — Никогда не носи оружия. Никогда не рассчитывай на то, что не является неотъемлемой частью твоего тела. Все остальное могут отобрать и использовать против тебя. А теперь поднимайся!


Бывали моменты, когда мне хотелось нарушить обещание, данное деду. И сейчас, глядя на острое лезвие ножа в руках срывающейся Истории, я испытываю жуткое сожаление, что не сделала этого. Но я не могла нарушить правил, установленных дедом. Иногда я нарушаю законы Архива или немного их искажаю, но всегда соблюдаю то, о чем говорил дед. И, похоже, он был прав, потому что я до сих пор жива.

Во всяком случае, до этого самого момента.

Джексон беспокойно переминается с ножом в руках, и я с первого взгляда могу сказать, что это не его оружие. Он к нему не привык. Это хорошо. Значит, у меня есть шанс отобрать его. Я снимаю желтую бандану и растягиваю ее между двумя руками. И заставляю себя улыбнуться, потому что, может, сейчас у него и есть преимущество в виде острого клинка, но, какой бы оборот ни принимала физическая борьба, она не прекращает быть борьбой ментальной.

— Джексон, — начинаю я, еще туже натягивая ткань. — Тебе вовсе не нужно…

И тут за его спиной я вижу какое-то движение. Там мелькает легкая неуловимая тень, черная фигура в серебристой короне. Это происходит так неожиданно, что я на мгновение отвлекаюсь и теряю бдительность.

Этим, конечно, пользуется Джексон и тут же бросается на меня.

Его конечности длиннее моих, и мне приходится несладко. Он дерется, как дикое животное в западне — отчаянно, бездумно. И нож держит неправильно, слишком низко, так что образуется зазор свободного пространства между рукой и клинком. Следующий удар он наносит со слепой яростью и так стремительно, что мне приходится отклониться назад. Я с трудом удерживаюсь на ногах. И тут мне приходит в голову план. Но чтобы его выполнить, мне придется подобраться слишком близко, а это может кончиться плохо, если у противника нож. Он снова делает выпад, и я стараюсь изогнуться так, чтобы обе мои руки оказались с одной стороны, одна под ножом, другая — над ним. Но я делаю это недостаточно быстро, и лезвие чиркает по моему предплечью. Кожу обжигает боль, но у меня появилась надежда: действительно, он делает неверный удар, я подаюсь вперед, подняв одну руку и опустив другую, так что нож оказывается в пространстве между моими руками и банданой. Он слишком поздно понимает, что это ловушка, и пытается отскочить назад, но я резко дергаю руку вниз, и нож оказывается в петле. Я затягиваю ее изо всех сил и в то же время бью ногой наугад по его зеленому балахону. Он отлетает назад и выпускает нож из рук.

Ткань разматывается, и нож падает мне в руки. Рукоятка бьет меня по ладони прямо в тот момент, когда он, как игрок в регби, бросается вперед, обхватывает меня за пояс и валит на пол, вышибая воздух из легких. Нож со звоном укатывается в темноту.

По крайней мере, теперь мы на равных. Может, он сильнее, и страх добавил ему энергии, но у него не было дедушки, который считал единоборства обязательным пунктом учебной программы. Я ухитряюсь высвободить из-под него ногу и упираюсь ею в стену, радуясь, что Коридоры такие узкие. Мне удается оттолкнуться и перекатиться через голову, так что я теперь над Джексоном и вовремя блокирую неуклюже занесенный кулак.

И тут прямо у его локтя, на полу, я вижу замочную скважину.

Я ее не отмечала и не знаю, куда ведет эта дверь. Я даже не знаю, подходит ли к ней мой ключ. Но я должна что-то сделать. Я высвобождаю свою руку с ключом, засаживаю ключ в скважину и поворачиваю, задержав дыхание перед тем, как слышу щелчок. И смотрю в дикие глаза Джексона, как раз в то мгновение, как дверь распахивается, и мы оба летим вниз.

Окружающее пространство меняется, и вместо того, чтобы упасть, мы несемся вперед и падаем прямо на холодный пол приемной Архива.

Краем глаза я вижу стол, знакомую табличку «Соблюдайте тишину» и стопку исписанных бумаг. Пара зеленых глаз над ними смотрит теперь на меня.

— Вообще-то это не комната Возврата, — говорит девушка со странным оживлением в голосе. Кажется, ее забавляет происходящее. Я замечаю, что волосы у нее теплого песочного оттенка.

— Вообще-то я в курсе, — рычу я, удерживая извивающегося, ругающегося и царапающегося Джексона на полу. — Мне бы не помешала помощь.

Я смогла удержать парня на месте не более пары секунд. Каким-то чудом ему все же удалось просунуть между нами колено. В тот момент, когда разбушевавшийся Джексон пинком отправляет меня на жесткий пол, молодая Библиотекарша наконец поднимается с места. Пока я в изнеможении валяюсь на полу, а Джексон поднимается на ноги, она в несколько шагов преодолевает расстояние между нами и бодро вонзает нечто тонкое, сверкающее и острое прямо ему в спину. Джексон изумленно распахивает глаза, и когда она поворачивает рукоятку, раздается потрескивание — словно поворачивается механизм в замке или ломается кость. Взгляд Джексона становится пустым и безжизненным. Девушка отступает назад, и он мешком валится на мраморный пол, — с тошнотворным звуком мертвого тела. Теперь я могу разглядеть, что в руках у Библиотекарши не оружие, а что-то вроде огромного ключа из сверкающего золота — с рукояткой и стержнем, но без зубцов.

— Это было круто! — резюмирует она.

В ее голосе я слышу смешинки. Мне уже приходилось встречать ее в Атриуме среди книжных полок: я сразу запомнила ее из-за юного вида. Совсем девчонка. Библиотекарь — это высшее звание, и неудивительно, что подавляющее большинство гораздо старше и опытнее на вид. Но этой девице больше двадцати не дашь.

Я с трудом отрываю себя от пола:

— Мне бы тоже не помешал такой ключик.

Она мелодично смеется в ответ:

— Ты его не удержишь. — И с этими словами беспечно протягивает его мне.

Я касаюсь металла кончиками пальцев, и они в то же мгновение немеют. Я невольно отдергиваю руку, и девушка прячет ключ в карман.

— Не в ту дверь завалились, да? — интересуется она, и тут высокие входные двери резко распахиваются.

— Что здесь происходит? — восклицает совсем другой, неприятный голос.

Патрик мечет молнии. Глаза за темными очками перескакивают с юной Библиотекарши и распростертого на полу безжизненного тела на меня.

— Кармен, — говорит он, не отрывая от меня испепеляющего взгляда. — Пожалуйста, позаботься об этом.

Девушка лучисто улыбается, с немыслимой для ее хрупкого телосложения легкостью поднимает тело и утаскивает его в боковые двери приемной. Я растерянно моргаю: они никогда раньше не попадались мне на глаза. Когда Кармен скрывается за дверьми, оказывается, что я не могу их разглядеть — глаза будто сами собой смотрят в другое место.

— Мисс Бишоп, — резко начинает Патрик. Я понимаю, что в зале стоит абсолютная тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием. — Мисс Бишоп! Вы мне кровью пол заливаете.

Я изумленно смотрю вниз и понимаю, что он не шутит: в руке пульсирует боль, и можно разглядеть то место, где нож Джексона прорвал ткань и достал меня. Рукав стал алым, узкая струйка сбегает по коже, вниз по шнурку, и с ключа капает на пол. Патрик с отвращением смотрит, как тяжелые капли разбиваются о гранит.

— Что-то вышло не так с дверьми? — интересуется он.

— Нет, — отвечаю я, силясь пошутить. — С дверьми все было классно. А вот с Историей не сложилось.

Он даже не улыбнулся.

— Медицинская помощь нужна?

У меня, кажется, болевой шок, но ему об этом знать не обязательно. Перед ним я ни за что не дам слабины.

В каждом ответвлении Архива свой Библиотекарь с медицинским образованием, который отвечает за лечение и восстановление пострадавших Хранителей. В нашей ветке за это отвечает Патрик. Если я соглашусь, он станет лечить меня, ему придется сообщить об этом происшествии в вышестоящие инстанции, и Роланд уже не сможет мне помочь. Мой послужной список и так не идеален. Поэтому я качаю головой.

— Ничего страшного, выживу. — Заметив желтое пятно на полу, я поднимаю бандану и заматываю ею раненую руку. — А вот футболку жаль, она мне нравилась, — добавляю я как можно жизнерадостнее.

Он хмурится, и я ожидаю отповеди или угроз, но Патрик произносит:

— Идите и приведите себя в порядок.

Я киваю и ухожу назад, в Коридоры, оставляя за собой яркий кровавый след.

## Глава восьмая

Я чувствую себя разбитой.

Обыскав все Коридоры, я так и не нашла нож Джексона. Что же до таинственной фигуры в серебристой короне — похоже, глаза сыграли со мной злую шутку. Такое порой случается, если снимаешь кольцо. Стоит чуть сильнее надавить на поверхность воспоминаний, и разом можно увидеть и будущее, и прошлое. Все наслаивается и перепутывается.

Поморщившись, я разглядываю руку.

Порез глубже, чем я думала вначале. Кровь пропитывает марлю прежде, чем я успеваю наложить повязку. Я сердито забрасываю очередной испорченный бинт в целлофановый пакет, который служит мне мусоркой. Сунув руку под ледяную воду, я копаюсь в большой аптечке, собранной мной за эти годы. Скомканная футболка валяется на полу, и в отражении в зеркале видно, что мои руки и живот испещрены мелкими царапинами, а на локте расплывается свежий синяк. Я частенько получаю на работе подобные «знаки отличия».

Вытянув руку из-под крана, я слегка похлопываю порез и наконец ухитряюсь нормально его перевязать. Кровавые капли образовали извилистую дорожку от шкафа к раковине.

«И отныне крещу тебя во имя…» — саркастически шепчу я раковине, бинтуя рану. Затем отношу пакет с кровавыми уликами на кухню и пристраиваю рядом с мусоркой так, чтобы не было понятно, что внутри. Только я успеваю замести следы, как появляется мама, держа в одной руке слегка помятый маффин в пакетике, а в другой — корзину. Вся выпечка уже остыла, и пакетики запотели. Вот черт! Я чувствовала, что что-то забыла.

— Маккензи Бишоп, — угрожающе начинает мама, швырнув пакетик на обеденный стол. Это пока единственный собранный целиком элемент мебели в нашем доме. — Это что такое?

— Приветственный маффин.

Она с громким стуком роняет корзину на пол.

— Ты же сказала, что все разнесешь! Именно разнесешь, а не раскидаешь их по коврикам, а корзину бросишь на лестнице. И где ты, кстати, была? — чеканит она. — Ты не могла все утро этим заниматься. Нельзя просто так взять и пропасть… Я попросила тебя помочь мне…

Я читаю ее как открытую книгу: злобу и недоумение нельзя замаскировать натянутой благостной улыбочкой.

— Я звонила и стучала, мне никто не открыл, — огрызаюсь я. Усталость и боль берут верх, я уже не могу держать себя в руках. — Вообще-то все разошлись на работу. На нормальную работу. Это когда встаешь утром, едешь в офис, а вечером возвращаешься домой.

Она растерянно потирает глаза — обдумывает то, что хочет сказать.

— Послушай, Маккензи. Я поговорила с Коллин, и она объяснила мне, что каждый переживает горе своим собственным способом. И ты тоже в этом нуждаешься…

— Ты что, издеваешься?

— …А если еще принять во внимание особенности твоего возраста и естественное стремление к бунту…

— Хватит. Прекрати.

У меня начинает болеть сердце.

— Я понимаю, что тебе нужно личное пространство. Но и о дисциплине нельзя забывать. Ведь у нас семейное предприятие…

— Но оно никогда не станет семейной мечтой.

Она вздрагивает, как от удара.

Я хочу стать бесчувственной, ничего не ощущать и не понимать. Не видеть страдания на ее лице. Хочу стать обычной юной девицей, эгоистичной и ограниченной. Ведь М. была бы именно такой. Ей бы требовалось личное пространство, чтобы сполна насладиться своим горем. Ей хотелось бы бунтовать просто потому, что ее предки слишком отсталые, а не потому, что мама словно напялила окостеневшую маску грустного клоуна, а папа превратился в тень отца Гамлета и пытается раствориться в воздухе. Она бы отдалилась от них по собственному желанию, а все ее мысли занимали бы мальчики и школьные разборки, но не охота на затерявшиеся Истории мертвых и не борьба с жуткими видениями, переполняющими старую квартиру.

— Прости меня. — Я пытаюсь как-то исправить положение. — Наверное, Коллин права. — Я с трудом говорю эти неискренние слова, а они словно пытаются заползти назад мне в горло. — Может, мне требуется немного больше времени, чтобы настроиться на нормальный лад. Все так переменилось. Но я не пытаюсь искать оправданий.

— Так где ты была?

— Я разговаривала с соседкой. Мисс Анджели. Она пригласила меня к себе, мне не хотелось быть невежливой. Мне показалось, она очень одинока. У нее такая замечательная квартира, полная антиквариата. Я посидела у нее, мы выпили чаю, и она показала мне свои коллекции.

Дед назвал бы это «экстраполяцией». Дается намного проще, чем грубая ложь, — ведь в ее основе отчасти содержится правда. И дело даже не в том, что мама уже не может назвать это бесстыжим враньем — а в том, что я сама ощущаю себя не столь виноватой.

— Ой. Ну, это было… очень мило с твоей стороны, — говорит она с несчастным видом: я предпочла чаепитие с незнакомкой общению с ней.

— Надо было мне следить за временем. — И все же, почувствовав себя виноватой, я добавляю: — Прости меня. — Устало потерев глаза, я поворачиваюсь к своей комнате. — Я пойду, разберу вещи.

— Все будет хорошо, — вдруг говорит она. — Это будет приятное приключение. — Если папа ухитрялся произнести эту мантру жизнерадостным тоном, из мамы эти слова словно вышибают дух. Они звучат отчаянно. — Мак, я тебе обещаю. Приключение.

— Я тебе верю, — сдаюсь я. И понимая, чего она ждет, я складываю мышцы лица в улыбку и добавляю: — Я тебя люблю.

От этих слов на языке остается странный привкус. Шагая в сторону своей комнаты и верной кровати, я удивляюсь: почему? И только укрывшись с головой одеялом, понимаю — лишь эти мои слова не были ложью.


Мне двенадцать, еще полгода — и я стану настоящим Хранителем. Мама в бешенстве от того, что ты опять «где-то» поранился. Она подозревает, что ты напился, подрался и вообще отказываешься достойно стареть. Ты спокойно прикуриваешь сигарету, поправляешь рукой спутанные седые волосы и позволяешь ей верить в эту чушь. Верить, что ты лез на рожон и напрашивался на неприятности.

— Это очень тяжело? — спрашиваю я, дождавшись, когда она, бушуя и крича, вылетит из комнаты. — Выносить столько лжи.

Ты глубоко затягиваешься и точным щелчком стряхиваешь пепел в раковину, зная, что там его все равно заметят. Ведь тебе уже нельзя курить.

— Не так уж тяжело. Солгать просто. Но становится очень одиноко.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда ты всем обо всем вынужден лгать, что в итоге остается? Что такое правда для тебя?

— Ничто, — признаю я.

— Вот именно.


Я просыпаюсь от телефонного звонка.

— Привет-привет! — бодро говорит Линдси. — Время для ежедневного отчета!

— Привет, Линдс. — Я зеваю во весь рот.

— Ты что, спала?

— Ну да, я ведь пытаюсь соответствовать образу, который придумала твоя мама.

— Не обращай на нее внимания. Ну, что нового в отеле? Нашла мне парочку призраков?

Я сажусь на кровати, свесив ноги. Да, я видела окровавленного парня в своей комнате, но вряд ли этим стоит с ней делиться.

— Пока ничего, но я не сдаюсь.

— Ты уж постарайся! В таком месте все должно кишмя ими кишеть. Ведь ему уже под сотню лет.

— Откуда ты знаешь?

— Разыскала кое-какую информацию! Или ты думаешь, я позволю тебе переселиться в какой попало дом с какими попало привидениями?

— И что же ты нашла?

— Как ни странно, ничего. То есть вообще ничего, и это подозрительно. Раньше это был отель, после Второй мировой во время Большого бума его переделали под многоквартирный дом. Об этом писали все газеты, но потому он вдруг будто исчез с лица земли… ни статей, ни упоминаний. Ничего.

Я хмурюсь и встаю с постели. Мисс Анджели сказала, что это место пронизано историей. Ну и где же она? Ведь мисс Анджели не может читать стены, как я, откуда ей знать секреты Коронадо? И почему она не захотела ими делиться?

— Смахивает на заговор, — предполагает Линдс. — Или программу по защите прав свидетелей. Или хоррор реалити-шоу. Ты уже проверяла, у вас там камер нет?

Я смеюсь, а про себя думаю — а вдруг правда еще ужаснее? И смотрю на заляпанный кровью пол.

— Ну, у тебя хоть есть соседи, похожие на героев фильмов Хичкока?

— Так, ну что ж. Пока мне удалось познакомиться с дородной коллекционершей антиквариата. А еще я встретила парня, который, кажется, подводит себе глаза.

— Это называется гайлайнер,[2] — подсказывает она.

— Ага. Ладно. — Я потягиваюсь и шагаю к двери. — Я бы сказала, что это полная тупость, но тем не менее на него приятно смотреть. И я даже не знаю — это его подводка красит, или он симпатичный вопреки макияжу.

— По крайней мере тебе хотя бы есть на чем задержать взгляд.

Я обхожу жутковатые пятна на полу и иду в коридор. Уже закат, но свет никто не зажег.

— А как у тебя дела? — спрашиваю я. Линдси достался бесценный дар — нормальная жизнь. Я просто купаюсь в лучах ее благополучия. — Летние курсы? Подготовка к колледжу? Очередной экзотический язык? Музыкальные инструменты? Спасение отсталых африканских стран?

Она покатывается со смеху. Ее легко насмешить.

— Ты воображаешь меня каким-то многоруким, все успевающим Шивой.

И тут я чувствую, как в кармане скребется архивный листок.

> Алекс Кинг, 13.

— Потому что ты и есть многорукий Шива.

— Мне просто нравится чем-нибудь заниматься.

Тогда приезжай сюда, думаю я, убирая листок. У нас тут точно не соскучишься.

Я слышу легкое бренчание гитарных струн.

— Это еще что такое?

— Я настраиваюсь.

— Линдси Ньюман, ты что, говоришь со мной по громкой связи, чтобы можно было одновременно гитару настраивать? Ты же ставишь под угрозу священную неприкосновенность наших с тобой интимных разговоров!

— Расслабься. Родители уехали на званый вечер. Час назад торжественно оделись и отчалили. А твои как?

На кухонном столе я обнаруживаю две записки.

На одной нацарапано: «В магазине! Люблю, мама».

На другой: «Регистрируюсь на работе. П».

— Мои тоже уехали, — признаюсь я. — Но только без смокингов, платьев и по отдельности.

Я возвращаюсь в комнату.

— Наконец-то можешь посвятить вечер себе, — говорит она. — Надеюсь, ты закатишь вечеринку?

— Я уже с трудом слышу твой голос через пьяные вопли и орущую музыку. Наверное, надо пойти велеть всем успокоиться, пока соседи копов не вызвали.

— Созвонимся еще, ладно? — говорит она. — Я скучаю.

И я знаю: она говорит от чистого сердца.

— И я по тебе, Линдс. — В кои-то веки я могу не врать.

Трубка замолкает. Я бросаю ее на кровать и пристально смотрю на испещренный темными пятнами пол.

Меня буквально раздирают вопросы. Что произошло в этой комнате? Кем был тот парень? Чья кровь была на его руках?

Пусть это не мое дело, пусть это нарушение правил, пустая трата сил и способностей, но, как ни крути, в Архиве все мы давали одну и ту же клятву.

Мы оберегаем прошлое. И как мне кажется, чтобы делать это лучше, мы должны его понимать.

Поскольку ни эрудиция и любознательность Линдси, ни секреты мисс Анджели не приоткрыли передо мной завесу тайны, мне придется узнать все самой. Я решительно снимаю кольцо и, не успев как следует испугаться, опускаюсь на колени, прижимаю ладони к половицам и тянусь к воспоминаниям.

## Глава девятая

На кровати, подтянув колени к подбородку, сидит юная девушка.

Я отматываю воспоминания назад, до тех пор пока не вижу на прикроватном столике календарь с листком «март». На кресле в углу разложено синее платье, на столе лежит черная книга. Дед, как всегда, был прав. По крошкам, как в сказке «Мальчик-с-пальчик». Я ухватилась за нужную нить.

Девушка хрупкая, длинные светлые волосы волнами ниспадают к ее узкому лицу. Она выглядит чуть младше меня. Сейчас она говорит с тем самым парнем, только его одежда и руки пока чисты. Ее слов не разобрать — только легкий шелест, как радиопомехи, а парень между тем не может устоять на месте. По глазам девушки я вижу, что она говорит медленно и настойчиво, а он отвечает нервно, помогая себе резкими рублеными движениями. Его руки стремительно мелькают в воздухе. Он вряд ли намного старше ее, но судя по дикому выражению лица и тому, что его пошатывает, он уже пьет. Кажется, ему нехорошо, и он вот-вот закричит.

Девушка тоже это замечает, потому что встает с постели и подносит ему стакан воды. Он выбивает стакан из ее рук, и стекло разлетается на множество осколков. Я слышу только легкий треск. Он с силой хватает ее, пальцы глубоко впиваются ей в плечо. Она его отталкивает, и он спотыкается о кровать и валится с ног. Девушка отворачивается и бежит, а парень поднимается с пола, захватив большой осколок стакана. Стекло режет его ладонь, но он бросается за ней и у двери нагоняет. Они вываливаются в коридор.

Я веду рукой по полу и вижу их через проход. И тут же жалею об этом. Он прижал ее к полу, и я вижу только хаос из осколков, крови и переплетающихся конечностей. Ее стройные худые ноги бьются под ним, пока он одним ударом не пришпиливает ее к полу, как бабочку.

И тут все замирает.

Он стряхивает осколки и с трудом поднимается на ноги. Теперь я могу видеть ее: разодранные, окровавленные руки и глубокий страшный порез на горле. Осколок вложен в ее ладонь. Он медлит над ней несколько мгновений, прежде чем пойти в спальню. В мою сторону. И я понимаю, что он весь в крови. В ее крови. Меня едва не выворачивает наизнанку, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не отпрянуть в сторону. Его здесь нет. А меня нет там.

Ты убил ее, шепчу я. Кто ты? И кто она?

На неверных ногах он проходит по комнате, пошатывается, опускается на корточки и раскачивается из стороны в сторону, будто одержимый. Но потом поднимается на ноги, оглядывает себя, россыпь осколков на полу, смотрит на бездыханное тело, медленно и лихорадочно вытирает руки о рубашку. Проковыляв к шкафу, сдергивает с крючка черное пальто, рывком надевает его и застегивает. Потом убегает, и я остаюсь одна у тела девушки.

Кровь медленно окрашивает ее светлые волосы. Ее глаза открыты и равнодушно смотрят куда-то вверх, и все, чего я хочу сейчас, — подойти и осторожно закрыть их.

Я отрываю руки от пола, открываю глаза, и воспоминание рассеивается, уступая место реальности и забирая все с собой. Это снова моя комната, но я вижу мертвый силуэт на полу, словно изображение выжжено у меня в подсознании. Я надеваю кольцо, и, споткнувшись о несколько коробок, стремглав вылетаю из проклятой квартиры.

Захлопнув за собой дверь, я оседаю на пол холла и ладонями закрываю глаза, стараясь дышать в уютное и безопасное пространство, образовавшееся между грудью и коленями.

У меня сдавливает горло от отвращения. Я легко могу представить себе, как дед, выпустив струйку дыма, посмеялся бы надо мной и сказал, что все это глупо. Я представляю себе, как совет Архива обвиняет меня в негодности за то, что без нужды подсматриваю между мирами. Но я ведь не М., приходит мне в голову. Не слабосильная капризная девица. Я — нечто большее, Хранитель по призванию. Я — наследница деда.

Дело не в крови и убийстве, хотя от них меня выворачивает наизнанку. Дело в том, что он убежал. Теперь я думаю лишь об одном — удалось ли ему остаться безнаказанным? Неужели он вышел сухим из воды?

И внезапно я ощущаю острейшую потребность двигаться, охотиться, делать хоть что-то. Я встаю, опираясь рукой о дверь, и достаю из кармана Архивный листок, благодарная за то, что у меня есть работа.

Но имени нет. Оно исчезло, и листок снова чист.

— Кажется, кое-кому не помешает маффин.

Я прячу листок в кармане джинсов и поворачиваюсь на голос. Уэсли Айерс строит в другом конце холла, подбрасывая в руке маффин, как бейсбольный мяч. Я понимаю, что сейчас не готова надеть маску, чтобы казаться нормальной.

— Ты еще не съел? — устало интересуюсь я.

— Нет, свой я, конечно, съел. — Он подходит ко мне. — Этот я стащил от 6В. Их всю неделю не будет в городе.

Я покорно киваю.

Он подходит ближе, и его лицо удивленно вытягивается.

— Ты в порядке?

— В полном, — лгу я.

Он кладет маффин на коврик.

— Кажется, тебе нужно выйти на свежий воздух.

Кажется, мне нужно найти ответы на свои вопросы.

— Здесь хранятся какие-нибудь записи? Дневники посещений, документы, что-нибудь?

Уэсли задумывается, склонив голову набок.

— Здесь есть студия. Там собрали старые книги и все, что вписывается в это понятие и может стоять на полках. Может, там что-нибудь сохранилось. Но это никак не подходит под понятие «свежий воздух», а я хотел показать тебе сад…

— Тогда вот что: отведи меня в студию, а потом можешь показывать что угодно.

От хулиганской улыбки он будто весь начинает светиться, даже кончики нагеленных волос.

— По рукам.

Он ведет меня мимо лифта к боковой лестнице, затем вниз, в вестибюль. Я держу дистанцию, помня о том, что произошло в прошлый раз, когда мы соприкоснулись. Поскольку он на несколько ступенек ниже, я могу разглядеть поблескивание чего-то за воротом его черной рубашки. Кажется, это амулет на кожаном шнурке. Я всем телом подаюсь вперед, вытягиваюсь и пытаюсь разглядеть…

— Вы что тут делаете? — раздается детский голосок.

Уэсли картинно подскакивает и хватается за сердце.

— Боже мой, Джилл! Нельзя так пугать парня в присутствии других девушек.

Я не сразу нахожу Джилл, уютно устроившуюся в высоком кожаном кресле с книгой в руках. Корешок книги достает ей как раз до носа. Она разглядывает страницы своими цепкими синими глазенками, то и дело поглядывая на нас, будто ожидая чего-то.

— Его так легко напугать, — замечает она, глядя в книжку.

Уэсли проводит рукой по своим колючим волосам и напряженно усмехается:

— Мне тут нечем гордиться.

— Это еще что, вот если его действительно застать врасплох… — начинает Джилл.

— А ну прекрати, дрянная девчонка!

Джилл шумно перелистывает страницу.

Уэсли через плечо оглядывается на меня и подставляет локоть.

— Вперед?

Я вымученно улыбаюсь и слегка отстраняюсь:

— После вас.

Он шагает дальше в вестибюль.

— Так что же ты все-таки разыскиваешь?

— Я хочу узнать о доме, в котором теперь живу. Ты что-нибудь о нем знаешь?

— Не могу так сказать.

Он приводит меня в холл по другую сторону от главной лестницы.

— Вот мы и пришли. — Он открывает дверь в студию. Она до потолка забита книгами, в углу стоит стол и несколько кожаных кресел. Я быстро проглядываю корешки книг в поисках чего-нибудь мало-мальски полезного. Энциклопедии, многотомники поэзии, полное собрание Диккенса…

— Ну же, пойдем. — Уэсли пересекает комнату. — Не застревай тут.

— Сначала дело, — упираюсь я. — Ты помнишь?

— Я тебе все показал. — Он обводит рукой комнату и подходит к двери в ее дальнем конце. — Ты можешь прийти попозже. Книги никуда не убегут.

— Просто дай мне…

Он распахивает дверь. За ней оказывается сад, весь состоящий из сумерек, воздуха и хаоса. Уэсли выходит на мощенную замшелыми камнями площадку, и я, оставив книги, следую за ним.

Последние лучи уходящего солнца слабо касаются земли, за вьющимися лозами уже колыхаются тени, цвета становятся насыщеннее и темнее, словно кто-то поворачивает ручку настройки. Здесь одновременно чувствуются дыхание старины и упоительная свежесть. Оказывается, я уже позабыла о том, как мне не хватало подобного ощущения. У нашего дома рос небольшой садик, но ему далеко было до дедушкиного. Перед его домом была цивилизация, город, а на задворках — островок нетронутой природы. В ней все растет и непрерывно меняется, поэтому только здесь возможно освободиться от груза воспоминаний — природа его не хранит. Ты не поймешь, сколько суеты, шума и суматохи заключается в людях и рукотворных вещах до тех пор, пока не выберешься «в поля». И поскольку обычные люди не ощущают и не знают и половины того, что чувствую я, мне всегда было интересно — сознают ли они разницу, осязают ли эту блаженную тишину.

— Смотри: закат свою печать накладывает на равнину. День прожит, солнце с вышины уходит прочь в другие страны…[3] — с чувством декламирует Уэсли.

Мои брови, наверное, взмыли вверх и уже продвинулись до затылка, потому что, оглянувшись, он выдал свою фирменную хитрую улыбку.

— Чего? Не надо так удивляться. Даже под такими шикарными волосами, как мои, может скрываться подобие мозга. — Он проходит к старой каменной скамье, увитой плющом, и отбрасывает несколько плетей в сторону. Я вижу, что на камне вырезаны какие-то слова.

— Это Фауст, — невозмутимо говорит он. — Наверное, я провел здесь уйму времени.

— Кажется, я понимаю почему.

Это просто блаженство. Если блаженство может сохраняться законсервированным в течение полувека. Сад зарос и одичал. И стал просто идеальным. Прибежище покоя в сердце шумного города.

Уэсли разваливается на скамье. Закатав рукава, он откидывается назад и разглядывает пробегающие облака, сдувая непокорную прядь со лба.

— В студии никогда ничего не меняется, а это место меняется каждую минуту, а на закате тут лучше всего. Возможно, — и он машет рукой в сторону Коронадо, — как-нибудь мне удастся устроить тебе достойную экскурсию.

— А я думала, ты живешь не здесь, — говорю я, глядя в потухающее небо.

— Я — нет. Но моя двоюродная сестренка, Джилл, с мамой — да. Мы оба — единственные дети в семье, и я стараюсь за ней приглядывать. А у тебя что, нет братьев или сестер?

Мою грудь словно сдавливает тисками, и я на мгновение теряюсь, не зная, что ответить. С той поры как не стало Бена, никто не задавал мне подобных вопросов. На нашем прежнем месте все предпочитали переходить прямиком к соболезнованиям и жалости. От Уэсли мне не хотелось получать ничего такого, и я просто покачала головой, ненавидя себя за то, что предаю память Бена.

— Ну что ж, тогда ты знаешь, каково это. Порой становится невыносимо одиноко. А зависать здесь — лучшая из альтернатив.

— А каков другой вариант? — неожиданно для себя самой спрашиваю я.

— У папы. У него новая невеста. Сатана в юбке, ни больше ни меньше. Поэтому я, как правило, зависаю здесь. — Он потягивается и изгибается, повторяя изгиб спинки скамьи.

Я закрываю глаза, растворяясь в ощущении сада, прохладного воздуха, аромата цветов и плюща. Кошмар, затаившийся в стенах моей комнаты, кажется здесь далеким и неправдоподобным. Но в моей голове по-прежнему висит вопрос: удалось ли ему скрыться? Я делаю глубокий вдох и пытаюсь выкинуть его из головы хотя бы на мгновение.

И тут я понимаю, что Уэсли встал и подошел ко мне. Его пальцы обвились вокруг моих. За мгновение до того, как наши кольца стукаются друг о друга, меня накрывает шумовая волна. Бас-гитара и ударные поднимаются по моей руке вверх, к груди. Я пытаюсь отгородиться от шума, заблокировать его, но становится только хуже. Шум его жизни раздавливает меня, хотя его пальцы лежат на моей руке легко, как перышки. Он поднимает мою руку и поворачивает ее.

— Выглядит так, будто ты сцепилась с небольшим бульдозером, — резюмирует он, кивнув на мою повязку.

Я смеюсь:

— Что-то вроде того.

Он аккуратно возвращает мою руку на место и расплетает наши пальцы. Шум медленно отступает, и я наконец могу дышать полной грудью, словно только что поднялась с большой глубины. Я невольно останавливаю взгляд на загадочном кожаном шнурке вокруг его шеи. Талисман спрятан под рубашкой. Я смотрю ниже, на его закатанные рукава и руку, только что державшую мою. Даже в сумерках я вижу на его коже шрам.

— Кажется, не у меня одной случаются драки. — Я провожу пальцем по воздуху возле его руки, не решаясь прикоснуться. — Откуда это у тебя?

— Неудачно изобразил из себя супершпиона.

По тыльной стороне его ладони змеится линия с рваными краями.

— А эта?

— Повздорил со львом.

Наблюдать, как он врет, — занятие поистине захватывающее.

— А вот эта?

— Голыми руками ловил пираний.

Какой бы абсурдной ни была эта ложь, он выдавал ее легко и непринужденно, будто говорил о чем-то привычном и будничном, рассказывал о походе в магазин за хлебом.

На его предплечье я вижу еще один шрам.

— А вот этот?

— Драка на ножах в парижских трущобах.

Я ищу отметины на его коже, словно читаю тайные знаки. Наши тела притягиваются все ближе, но не соприкасаются.

— Вылетел в окно.

— Острая сосулька.

— Укус волка.

Я тянусь вверх, мои пальцы замирают над глубокой ссадиной у него на лбу.

— А эта?

— История.

Все вокруг замирает.

Выражение его лица меняется — ему будто только что дали под дых. Между нами повисает вязкая неуютная тишина.

И вдруг он откалывает нечто невообразимое. Улыбается во весь рот.

— Будь ты немного поумнее, — начинает он, — спросила бы, что это такое — История.

Я продолжаю стоять, пораженная, а он проводит пальцем по трем насечкам на моем кольце и разворачивает одно из своих, показывая такой же рисунок. Метка Архива. Я ничего не говорю — ведь я не принимала близко к сердцу его байки, и теперь уже поздно чему-либо удивляться, — он сокращает оставшееся расстояние между нами, и я почти могу слышать гитарные басы энергии — они исходят от его кожи. Уэсли аккуратно подцепляет пальцем шнурок на моей шее и выуживает мой ключ из-под одежды. Ключ слабо посверкивает в темноте. Потом он показывает мне такой же, у него на шее.

— Вот, — довольно заключает он. — Теперь мы действительно понимаем друг друга.

— Ты все знал! — наконец говорю я.

Он озадаченно морщит лоб.

— Я понял все в тот самый момент, как увидел тебя ночью в холле.

— Но как?

— Ты искала замочную скважину, это было очевидно. Хотя ты пыталась замаскировать свои поиски, я все понял. Патрик предупредил меня, что здесь появится новый Хранитель. И я решил увидеть его своими глазами.

— Забавно, потому что со мной Патрик словом не обмолвился о том, что здесь уже есть старый.

— Коронадо — не моя территория. Он уже давно является ничейной землей. Мне нравилось приезжать к Джилл, и я решил попутно приглядывать за домом, раз уж я здесь. Это ведь очень старое здание, сама понимаешь. — Он легонько постукивает ногтем по ключу. — У меня даже особый доступ есть. Все твои двери становятся и моими тоже.

— Значит, это ты очистил мой архивный лист, — подытоживаю я. Теперь все сложилось воедино. — На моем листе появлялись имена, которые сами собой исчезали.

— Извини. — Он растерянно потирает шею. — Я об этом как-то не подумал. Я уже так привык к тому, что командую здесь, в Коронадо. Я не хотел навредить.

Мы снова молчим.

— Ну что ж, — говорит он.

— Ну что ж, — эхом повторяю я.

Уэсли невольно улыбается.

— Что? — не выдерживаю я.

— Ладно тебе, Мак… — Он сдувает со лба непослушную прядь.

— Ладно что? — спрашиваю я, смерив его взглядом.

— Разве это не классно? — Он сдается и поправляет челку рукой. — Встретить еще одного Хранителя?

— Я не знала других, кроме своего дедушки.

Звучит наивно, но я даже не задумывалась о том, чтобы познакомиться с другими. Я знала, что они существуют, но где-то вне моего поля зрения, вне привычного мира. Все эти разветвления Архива, обширные территории — они будто намеренно отделяли тебя от остальных, заставляли чувствовать себя уникальным. Единственным ребенком. Или отшельником.

— И я тоже, — соглашается Уэс. — Какой необыкновенный опыт!

Он поворачивается ко мне всем телом.

— Меня зовут Уэсли Айерс, и я — Хранитель. — Он белозубо улыбается. — Как же приятно говорить это вслух. Попробуй.

Я поднимаю на него глаза. Фраза словно застревает у меня в горле: я четыре года провела, похоронив свой секрет глубоко в душе. Четыре года лжи, молчания и мучений — все ради того, чтобы скрыть от окружающих, кто я такая.

— Меня зовут Маккензи Бишоп. — Четыре года, как не стало деда, и ни малейшего соблазна открыться. Ни маме с папой, ни Бену, ни даже Линдс. — И я — Хранитель.

Небо не обрушивается на землю. Никто не умирает. Двери не раскрываются сами собой. Из ниоткуда не возникают члены Отряда и не уводят меня с собой. И только Уэсли Айерс так светится от радости, что с лихвой хватило бы для нас обоих.

— Я патрулирую Коридоры, — говорит он.

— Я охочусь за Историями, — продолжаю я.

— И возвращаю их в Архив.

Наша перекличка превращается в игру, полную шепота и переглядываний.

— Я скрываю, кто я на самом деле.

— Я борюсь с мертвыми.

— И вру живым.

— И я одинока.

И тут я понимаю, почему Уэсли улыбается, хотя улыбка так не идет к его подведенным глазам, иссиня-черным волосам, жесткому подбородку и испещренной шрамами коже.

Я больше не одинока. Эти слова крутятся в моей голове, вокруг него, наших колец и ключей. И я тоже начинаю улыбаться.

— Спасибо тебе.

— Не за что, — говорит он и смотрит наверх, в небо. — Уже поздно. Мне пора.

На короткий глупый момент я вдруг пугаюсь, что он уйдет и больше не вернется, а мне придется остаться с этим неохватным одиночеством. Я подавляю чувство паники и делаю над собой усилие, чтобы не последовать за Уэсли к дверям студии.

Вместо этого я продолжаю стоять на месте и наблюдаю, как он прячет ключ под рубашкой, разворачивает кольцо рисунком внутрь. Он выглядит так же, как обычно, и я задумываюсь — неужели и я сама ничуть не изменилась после того, как для меня открылась какая-то новая дверь и так и осталась приотворенной.

— Уэсли, — зову я, и в тот момент, когда он оглядывается, вдруг злюсь сама на себя. — Спокойной ночи, — робко и неуклюже говорю я.

Он улыбается и одним движением сокращает расстояние между нами. Его пальцы легонько поглаживают ключ на моей шее, прежде чем спрятать его мне под воротник. Металл приятно холодит кожу.

— Спокойной ночи, Хранительница, — говорит он и уходит.

## Глава десятая

После того как Уэс ушел, я на мгновение задерживаюсь в саду. Смакуя во рту послевкусие наших признаний, я испытываю сладкое чувство свободы и бунта. Чтобы в полной мере насладиться вечерним покоем, я позволяю колючему холодку проникнуть под свою кожу и полностью сосредотачиваюсь на ощущениях.

Дед как-то вывел меня в сад и рассказал, что защитные стены — способные заблокировать шум, исходящий от других людей, — должны казаться именно такими. Броня из непроницаемой тишины. Он говорил, что эти стены намного лучше кольца — они всегда со мной, в моей голове, и могут защитить от всего. Мне только оставалось научиться их возводить.

Но я так и не смогла. Иногда я думаю, что если бы могла вспомнить, каково это — прикасаться к человеку и не ощущать ничего, кроме теплоты кожи…

Но у меня ничего не выходит, а когда я пытаюсь заблокировать шум, становится еще хуже — меня будто бросают на дно океана в хрупком стеклянном аквариуме, а давление и звук пробивают в нем трещины. Дед испробовал все, чтобы меня научить. Поэтому мне остается лишь вспоминать о том, как легко он мог приобнять за плечи собеседника — даже не моргнув, просто и естественно.

Я готова все отдать, лишь бы снова стать нормальной.

Эта мыслишка незаметно прокрадывается в мою голову, но я тут же отгоняю ее прочь. Нет, ни за что. Ничего я не отдам. Я не пожертвую связью, что была у нас с дедом. И тем временем, что провела у ящика Бена. И Роландом, и Архивом, и этим неземным светом и потрясающим ощущением покоя, равного которому мне не доводилось испытать. Это все, что у меня осталось. Это все, что позволяет мне быть самой собой.

Я иду к дверям студии, размышляя об убитой девушке и юноше с окровавленными руками. У меня ведь есть работа. SERVAMUS MEMORIAM. Увидев тучную фигуру за столом в углу, я замираю на пороге.

— Мисс Анджели.

Ее брови взмывают вверх, к пышному пучку прически — я сильно подозреваю, что это шиньон. Секундное удивление, и я понимаю, что меня узнали. Если даже ей и неприятно меня видеть после того, что произошло сегодня утром, она этого не показывает, и я даже какое-то мгновение сомневаюсь, верно ли истолковала ее спешку. Может, она действительно опаздывала на важную встречу.

— Маккензи Бишоп, та, что разносит сласти, — говорит она. Ее голос звучит тихо и почти приветливо. На столе перед ней раскрыто несколько толстых книг с затертыми страницами. Между двумя томами примостилась чашка чая.

— Что вы читаете?

— В основном истории.

Я понимаю, что она имеют в виду те, что по классификации деда начинаются с маленькой «и», и тем не менее слегка вздрагиваю.

— Откуда все это взялось? — Я обвожу рукой тома, занимающие полки.

— Книги? Накопились со временем. Кто-то из жильцов забирал одну, но на ее место приносил две или больше, и студия разрасталась естественным образом. Я уверена, когда Коронадо открывался, полки были укомплектованы классиками в кожаных переплетах, атласами и энциклопедиями. Но теперь это причудливый винегрет из старого, нового и подчас совершенного неожиданного. Прошлым вечером я нашла любовный роман, затесавшийся между адресными книгами. Только представьте себе.

У меня екает сердце:

— Адресными книгами?

Что-то пробегает по ее лицу, и она показывает пальцем с массивным кольцом в сторону полок. Я оглядываю ряды книг и вижу с дюжину более крупных, чем остальные, на которых вместо заголовков значатся даты.

— В них записаны жильцы? — как можно более непринужденно интересуюсь я, разглядывая даты. Самые ранние относятся к прошлому веку, и более старая половина книг — красная, а другая — синяя.

— Поначалу их использовали, когда Коронадо еще был отелем, — объясняет мисс Анджели. — Можно назвать их гостевыми. Те, красные — со времен отеля. Синими они стали после перепланировки.

Я обхожу стол и встаю перед полкой с адресными книгами. Затем снимаю одну и просматриваю. Каждая заключает в себе записи пяти лет, и каждому году отведен отдельный линованный блок с разделителем. Я открываю последний — этот год — и пролистываю его в поисках записей о третьем этаже. В колонке 3F кто-то простым карандашом перечеркнул слово «свободно» и аккуратным почерком написал «Мистер и миссис Бишоп». Пролистнув назад, я выяснила, что до этого квартира 3F два года пустовала, а еще раньше сдавалась некоему Биллу Лайтону. Я закрываю книгу, водворяю ее на полку и тянусь за следующей.

— Что-то ищете? — спрашивает мисс Анджели. В ее голосе чувствуется легкое напряжение.

— Просто любопытствую, — говорю я, просматривая записи о своей квартире. Все еще мистер Лайтон. Потом появляется мисс Джейн Олингер. Я задумываюсь — судя по картинке, которую показали стены, это произошло больше десятилетия назад. К тому же девушка была слишком молода, чтобы жить в одиночестве. Я возвращаю и эту книгу, беру следующую.

Снова мисс Олингер.

А перед ней мистер и миссис Альберт Локк. Недостаточно давно.

А перед ними — свободно.

Вот так обычные люди знакомятся с прошлым.

Затем появляется мистер Кеннет Шоу.

А потом я нахожу то, что искала. Черную стену, мертвое пространство между воспоминаниями и убийством. Я веду пальцем по колонке.

Свободно.

Свободно.

Свободно.

Это не просто колонка. Это уже целая книга гласит «Свободно». Я продолжаю пролистывать книги под напряженным взглядом мисс Анджели. Осталась последняя синяя книжка с подписью «1950–1954».

В 1954 году здесь по-прежнему никто не живет, но, открыв разделитель 1953 года, я замираю.

Колонки 3F нет вообще. Нет всего третьего этажа. Нет и года.

На их месте нетронутые листы. Я пролистываю 1951-й и 1952-й. То же самое. Никаких записей про убитую девушку. Вообще ни о ком. Все эти годы пропали. Первый год, 1950-й, отмечен, но в графе 3F не написано имени. Что сказала Линдси? Никаких записей и сведений. Подозрительное молчание.

Я роняю книгу на стол, чуть не расплескав чай мисс Анджели.

— Вы что-то побледнели. С вами все в порядке?

— Тут не хватает некоторых частей.

Она хмурится:

— Книги очень старые. Возможно, что-то вывалилось и потерялось.

— Нет, — отрезаю я. — Это сделано намеренно.

Квартира 3F пустовала почти два десятилетия после загадочно исчезнувшего промежутка времени. Убийство совершили в эти годы.

— Наверняка, — говорит она больше себе, чем мне, — эти части где-то хранятся.

— Да, я… — И тут меня осеняет: — Вы правы. Вы совершенно правы.

Кто бы это ни сделал, он считался лишь с уликами, хранящимися во внешнем мире, но в Архиве все так просто не уничтожить. Я буквально вылетаю из кресла.

— Спасибо вам огромное за помощь! — выпаливаю я, подхватываю книжку, ставлю ее на полку и спешу дальше.

Мисс Анджели удивленно поднимает брови:

— Но я ничего такого…

— Наоборот. Вы просто волшебница. Спасибо. Спокойной ночи!

Я бегу наружу, в вестибюль Коронадо, и, еще не добежав до двери, снимаю кольцо и вытягиваю ключ из-под воротника.


— Что привело вас в Архив, мисс Бишоп?

За столом Лиза.

Она поднимает на меня глаза, и ручка зависает над фолиантами, громоздящимися у таблички «Соблюдайте тишину», — наверняка это ее придумка.

Ее волосы, как всегда, собраны в пышный пучок, а из-за темно-зеленой роговой оправы за мной следит цепкий, но добрый взгляд. Лиза — Библиотекарь, как Патрик или Роланд, но в отличие от них внешне она гораздо лучше соответствует подобной должности. Если не обращать внимания на то, что один глаз у нее стеклянный — память с тех времен, когда она была членом Отряда.

Я смущенно мусолю в руках ключ.

— Не могла уснуть, — вру я. На самом деле еще не так поздно. Это мой привычный ответ, наподобие того, как в обычном мире люди обмениваются вопросами «как дела» и ответами «нормально» и «хорошо». — Прикольно выглядит, — киваю я на ее ногти. Сегодня у нее золотистый маникюр.

— Думаете? — Она с удовольствием смотрит на них. — Я нашла лак в каком-то старом шкафу. Роланд сказал, сейчас это последний писк.

Я ничуть не удивлена — в дополнение к чтению бульварных журналов, у Роланда есть еще одна слабость — разглядывать новоприбывшие Истории.

— Точно, он в этом разбирается.

Она перестает улыбаться:

— Мисс Бишоп, чем я могу помочь?

Ее загадочные цепкие глаза следят за мной.

Я на мгновение теряюсь. Я бы могла рассказать ей о том, что ищу, но скорее всего мной уже израсходован весь месячный норматив Лизиного терпения — слишком часто я ходила к Бену. И никаких подношений и сувениров из внешнего мира, способных заинтересовать ее, у меня нет. С Лизой мне спокойно и уютно, но если я попрошу ее и она откажет, мне уже не пройти мимо стола.

— А Роланд здесь? — непринужденно спрашиваю я. Ее взгляд на мгновение вспыхивает, но затем она снова утыкается в свои фолианты.

— Девятое крыло, третий зал, пятая комната. Последний раз видела его там.

Я улыбаюсь и шагаю к дверям.

— Повторите, — приказывает Лиза.

Я закатываю глаза, но бубню, как попугай:

— Девять, три, пять.

— Не заблудитесь, — предупреждает она.

Я прохожу в Атриум и замедляю шаги. Стекло в потолке потемнело, будто на небо над ним опустилась ночь. Несмотря на это в Архиве светло, хотя не видно ни одной лампы или люстры. Когда шагаешь по залам, словно погружаешься в бассейн с водой. Восхитительной, свежей, кристально чистой водой. Она придерживает тебя и омывает волнами. Это потрясающее ощущение. Дерево, камень, витражи и тишина. Я усилием воли заставляю себя опустить голову и уткнуться взглядом в пол. Повторяя как заклинание: девять-три-пять, — я выхожу из Атриума. Здесь легко впасть в блаженное оцепенение.

Сверху Архив, наверное, походит на лоскутное одеяло — с годами к нему добавляются все новые и новые отсеки. В одной части холла, который я прохожу, отделка из более светлой древесины, а таблички на ящиках поистерлись. Я подхожу к пятой комнате, и здесь уже все по-другому — мраморная отделка и низкие потолки. Здесь много разных мест, и неизменно только одно — всепоглощающая тишина.

Роланд стоит у открытого ящика спиной ко мне. Его ладонь лежит на плече какого-то человека.

Стоит мне переступить порог, и одним тихим, почти неразличимым движением он закрывает ящик и поворачивается ко мне. Я замечаю, что его глаза полны невыразимой грусти, но пролетает мгновение — и он снова становится самим собой.

— Мисс Бишоп.

— Добрый вечер, Роланд.

В центре комнаты стоят стол и пара стульев, но он даже не приглашает меня сесть, настолько погружен в свои мысли.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

— В полном, — машинально отвечает он. — Что привело тебя сюда?

— Одна просьба.

Он сердито хмурит брови, и я тут же спохватываюсь:

— Не Бен. Честное слово.

Роланд оглядывается и выводит меня в другую комнату, где нет полок и ящиков.

— Излагай, — медленно говорит он.

— В моей комнате произошло нечто ужасное. Убийство.

Он изгибает бровь:

— Откуда ты узнала?

— Потому что я прочла.

— Мисс Бишоп, нельзя без особых на то оснований читать предметы. Мы обладаем этим даром не для того, чтобы…

— Знаю-знаю. Опасное любопытство. Не прикидывайся, что ты ему совершенно не подвержен.

Его губы изгибаются в легкой улыбке.

— Разве не существует какого-нибудь способа сделать… — Я показываю на полки неподалеку. Ряды тел, ряды жизней.

— Сделать что?

— Расследование? Найти жителей Коронадо. Ее, скорее всего, убили в марте. Где-то между 1951 и 1953 годами. Если мы найдем эту девушку в Архиве, мы можем прочесть ее и выяснить, кем была она и кем был тот, кто…

— Но зачем? В угоду твоему любопытству? Не для этого хранятся все эти данные…

— А для чего?! — взвиваюсь я. — Мы должны оберегать прошлое. А теперь кто-то пытается уничтожить его. В хрониках Коронадо отсутствуют целые годы. Причем именно те, когда убили эту девушку. А парень, убивший ее, — скрылся. Он убежал. Мне нужно выяснить, что именно произошло. Мне нужно знать, ответил ли он по заслугам, и я не могу…

— Так вот в чем дело! — едва слышно произносит Роланд.

— Ты сейчас о чем?

— Дело не в том, чтобы раскрыть убийство. Это все из-за Бена.

Мне будто отвесили унизительную пощечину.

— Вовсе нет. Я…

— Не стоит меня недооценивать, мисс Бишоп. Послушай, ты замечательный Хранитель, но я понимаю, почему ты так не любишь оставлять имена в своем Архивном листе. Дело не в простом любопытстве, это связано с желанием закрыть старые счеты.

— Ну и пусть. Это не отменяет того, что в моей комнате произошло нечто ужасное и кто-то пытается это прикрыть.

— Людям свойственно совершать плохие дела, — тихо говорит Роланд.

— Пожалуйста. — Меня одолевает отчаяние. Я нервно сглатываю. — Дед всегда говорил, что Хранителям требуется всего три вещи: умение, везение и интуиция. У меня все они есть. И я буквально нутром ощущаю: что-то здесь не так.

Он слегка склоняет голову набок. Это хороший знак. Он готов пойти мне навстречу.

— Сделай одолжение, — прошу я. — Просто помоги выяснить, кем она была, а я узнаю, кем был он.

Он напряженно выпрямляется, но все же извлекает из кармана небольшой блокнот и делает в нем какие-то пометки.

— Посмотрим, что можно сделать.

Я улыбаюсь — не в полную силу, а осторожно, чтобы он не почувствовал себя побежденным — просто чтобы выразить благодарность.

— Большое спасибо, Роланд.

Он мученически вздыхает.

Я чувствую поскребывание в кармане и вытаскиваю Архивный листок. Мелани Аллен, 10. Я слегка поглаживаю цифру кончиком пальца. Ровесница Бена.

— Все нормально? — непринужденно спрашивает он.

— Просто ребенок. — Я убираю листок в карман, и собираюсь уйти, но мешкаю.

— Буду держать тебя в курсе, — говорит он, понимая причину моей задержки.

— Я у тебя в долгу.

— Как всегда, — говорит он уже мне в спину.

Я возвращаюсь в приемную, где Лиза перелистывает книги, сосредоточенно прищурившись.

— Так скоро уходите? — окликает она.

— Еще одно имя. — Она это знает. Ведь это она распределяет задания. — В Коронадо всегда найдутся дела.

— Старые здания…

— Я знаю.

— Мы перераспределяем и упорядочиваем движение Историй, так, как только можем, но вам стоит всегда быть наготове.

— Прекрасно.

— Я с уверенностью могу сказать, что здесь вы столкнетесь с более напряженным графиком, чем на старой территории. Может, вдвое или втрое. Не больше…

— Вдвое или втрое?

Лиза скрещивает пальцы.

— Мир неспроста предлагает нам новые испытания, не так ли, мисс Бишоп? — мягко говорит она. — Разве вы не хотите попасть в Отряд?

Ненавижу такую формулировку. Так все Библиотекари завуалированно дают понять: попробуй справиться с этим.

Она пристально смотрит на меня поверх очков, словно выжидая.

— Что-нибудь еще, мисс Бишоп?

— Нет, — бубню я. Лиза редко бывает такой жесткой. — Думаю, это все на сегодня.

— Доброй вам ночи, — говорит она, слегка помахав золотистыми ногтями, и снова принимается за работу. Я отправляюсь в Коридоры, чтобы найти Мелани.

В те мгновения, когда за мной закрываются двери Архива и я ступаю в Коридоры, меня обволакивает ощущение тишины и покоя. Не такого, как в Атриуме, но тем не менее спокойствия и равновесия. И когда вдалеке я слышу крик или слабое эхо шагов, любой другой шум — все это напоминает мне, почему на самом деле мне так хочется замереть на месте. Дело не в покое, а в страхе. Дед говорил, что только трусы и идиоты презирают страх. Лишь благодаря чувству страха мы можем выжить.

Я касаюсь пальцами старой замшелой стены, ключ позвякивает у меня на запястье. Я закрываю глаза и тянусь в прошлое, чтобы ухватиться за нить воспоминаний. Пальцы и ладони понемногу немеют. Только я собираюсь отмотать воспоминания в поисках Мелани Аллен, как слышу резкий звук: металл царапает о камень.

Я моргаю и отступаю от стены. Звук раздался слишком близко.

Я иду ему навстречу по Коридору и поворачиваю за угол.

Тут никого нет.

Замерев, я достаю Архивный листок из кармана, но на нем значится только имя десятилетней Мелани.

Звук раздается снова, пронзительный и неприятный, как скрип ногтей о стекло. Я спешу дальше, поворачиваю и вдруг…

Из темноты вылетает нож.

Он блестящей молнией описывает дугу, я роняю листок и отскакиваю назад. Клинок прочерчивает линию в воздухе, чуть не касаясь моего живота. Я прихожу в себя и начинаю энергично уворачиваться, а нож ломтями нарезает пространство, неуклюжий и резкий, но быстрый. Его держит массивная ладонь со сбитыми костяшками, и ее обладатель такой же грубый и мощный. Он высок и мускулист и заполняет собой весь проход. Глаз почти не видно под сросшимися кустистыми бровями, зрачки черны. Видно, что он находился на свободе так долго, что мог сорваться. Почему он не высветился на моем листе?

Душа уходит в пятки, когда я узнаю тесак в его руке — это нож Джексона. Лезвие длиной с мой локоть уходит в массивную темную рукоятку, и где-то там, под его ладонью, скрывается отверстие для пальцев.

Он делает замах, и я приседаю, пытаясь выиграть время, чтобы подумать, но он слишком быстр, и все, что мне удается, — удерживаться на ногах и не позволять разделать себя, как праздничную индейку. В проходе слишком мало места для нас двоих, поэтому я разбегаюсь, опираясь одной ногой о стену, толкаюсь и впечатываю его голову в другую стену носком ботинка. Раздается звук, похожий на треск кирпичей, но он даже бровью не ведет, и мне приходится перевернуться, чтобы избежать его нового выпада.

Приседая и уворачиваясь, я понимаю, что вынуждена шаг за шагом отступать — он теснит меня к выходу.

— Где ты раздобыла этот ключ, Эбби?

Он уже сорвался. Глядя на меня, он видит кого-то другого. Кем бы ни была эта Эбби, он ей явно не рад.

Я отчаянно пытаюсь разглядеть его, чтобы найти хоть какую-то зацепку. На выцветшей рубашке висит маленький бейдж с именем. Хупер.

Он размахивает ножом в воздухе, как топором.

— Где ты взяла ключ?

Почему его нет в моем списке?

— Отдай его сюда! — рычит он. — Иначе я вырежу его из твоей миленькой ладошки.

Следующий удар он наносит с такой силой, что нож ударяется о дверь. Металл вгрызается в древесину и застревает. Я пользуюсь моментом и со всей силы бью его в грудь, надеясь, что по инерции он выпустит оружие. Но он этого не делает. Мою ногу сводит от боли, а Хуперу меж тем удалось вытащить нож. Он еще крепче ухватывает рукоятку.

Я знаю, что скоро отступать будет некуда.

— Он мне нужен, — рычит Хупер мне вслед. — Ты знаешь, он мне нужен.

Мне требуется передышка, чтобы понять, каким образом взрослая История оказалась на моей территории, и как мне выбраться отсюда, не потеряв фатального количества крови.

Еще шаг назад, и мои локти упираются в каменную стену.

Внутри все сжимается.

Хупер идет на меня, и ледяным кончиком ножа касается моего горла, ровно настолько, чтобы мне было страшно глотать.

— Ключ. Сейчас же.

## Глава одиннадцатая

Ты протягиваешь мне бумажку, которую до этого носил за ухом свернутой в трубочку.

Я постукиваю пальцем по цифре 7 рядом с именем мальчика.

— Они все такие маленькие?

— Не все. — Ты разглаживаешь бумажку, прикусывая губами незажженную сигарету. — Но в основном — да.

— Но почему?

Ты вынимаешь сигарету и размахиваешь ею в воздухе, помогая себе рассказывать.

— Более бессмысленного вопроса и во всем мире не найти. Пользуйся словами. Будь конкретной. «Почему» можно сравнить с «бе-е-е» или «му-у-у» или дурацким воркованием, которое издают голуби.

— Почему те, кто просыпается, так молоды?

— Некоторых из них разбудили. Но в основном это неупокоенные. Скорее всего, слишком мало жили. — Ты меняешь тон разговора. — Но у каждого есть своя История, Кензи. И у старых, и у молодых. — Я буквально вижу, как ты аккуратно пробуешь на языке слова, которые собираешься сказать. — Чем История старше, тем крепче она спит. Те, что проснулись, будучи зрелыми, хранят в себе какую-то тьму. Неустойчивость. Это плохие люди. Опасные. Они пытаются выбраться во Внешний мир. И с ними имеют дело Отряды.

— Убийцы Хранителей, — шепчу я.

Ты молча киваешь.

Я напряженно выпрямляюсь:

— И как мне их одолеть?

— Тебе понадобятся сила и навык. — Ты гладишь меня по голове. — И удача. Очень много удачи.


Я вжимаюсь спиной в каменную стену, лезвие ножа щекочет мне горло. Мне не хочется так глупо умирать.

— Ключ, — снова рычит Хупер, нервно сверкая своими черными глазами. — Бог мой, Эбби, я просто хочу выбраться отсюда. Мне нужно выйти, а он сказал, у тебя есть ключ, и заполучив его, я смогу выйти. Просто отдай мне его.

— Он?

Нож опускается ниже.

У меня в голове становится отвратительно пусто. Я делаю осторожный вдох.

— Ладно. — Я тянусь к ключу. Шнурок трижды обмотан вокруг моего запястья, и я надеюсь, что, разматывая его, смогу придумать, как избавиться от ножа.

Я снимаю первую петлю.

И тут краем глаза замечаю какое-то движение. Дальше в проходе, за массивной тушей Хупера, маячит какая-то тень. Размытая во тьме фигура. Она быстро и бесшумно движется вперед, и я не вижу лица, только очертания и корону светлых серебристых волос. Фигура возникает прямо за спиной Истории, а я снимаю вторую петлю.

Я снимаю последнюю, третью петлю, Хупер хватает ключ и убирает нож от моего горла. И тут кто-то обхватывает его шею сзади.

В следующее мгновение Хупер валится на землю, нож вылетает из его руки. Движение было стремительным и безупречным. Незнакомец перехватывает нож и направляет его в грудь Хуперу, но ему не хватает скорости, и Хупер успевает схватить его и швырнуть в ближайшую стену. Кажется, я слышу хруст костей.

И вижу тусклый блеск на каменном полу между нами.

Мой ключ.

Я ничком бросаюсь вперед, и Хупер делает то же самое. Он успевает первым, но в мгновение ока белокурый парень аккуратно хватает его за челюсть и сворачивает ему шею. До того как Хупер валится вперед, незнакомец ловит его и ударяет о ближайшую дверь, вогнав нож ему в грудь по самую рукоятку. Широко раскрыв глаза, я смотрю на обмякшее тело Истории: интересно, сколько у меня времени до того, как он придет в себя?

Парень тоже наблюдает за ним. В том месте, где нож пронзил грудь Хупера, нет ни капли крови. Он сжимает и разжимает пальцы на рукояти.

— Долго он так не простоит, — говорю я, стараясь унять дрожь в голосе, и наматываю шнурок на запястье.

У него приятный низкий голос:

— Сомневаюсь в этом.

Он выпускает нож, и Хупер остается пригвожденным к двери. Я чувствую, что у меня по шее стекает капелька крови. Я торопливо стираю ее. Руки все еще трясутся. Мой Архивный листок белеет на темном каменном полу. Бормоча про себя ругательства, я его поднимаю.

Прямо под строчкой Мелани Аллен аккуратно написано:

> Альберт Хупер, 45.

Поздновато. Я поднимаю глаза от листка и смотрю на незнакомца. Он проводит рукой по шее и морщится.

— Тебе очень больно? — спрашиваю я, вспомнив тошнотворный звук, с которым его впечатали в стену.

Он привычным движением поводит плечом вперед, затем назад, проверяя сустав.

— Вроде нет.

Он очень молод, но уже и не подросток. Белые волосы мягкими прядями спускаются к глазам и скулам. Он одет в черное — не какой-нибудь гот или панк, просто удобная, неприметная одежда. В ней он легко может раствориться во тьме.

Происходит что-то невообразимое. Кажется, будто я его уже где-то видела, но никак не могу вспомнить где. А я бы обязательно вспомнила. Мы стоим вдвоем посреди Коридоров, тело Истории свисает с двери, как старое пальто, а парня это совершенно не смущает. Если его бойцовские качества еще не свидетельствуют о том, что он — Хранитель, то это невозмутимое поведение — точно.

— Кто ты? — Я стараюсь звучать как можно внушительнее.

— Меня зовут Оуэн, — мягко говорит он. — Оуэн Крис Кларк.

Он смотрит мне прямо в глаза, говоря это, и что-то происходит у меня в груди. От него исходит неземное спокойствие. Его движения легки и стремительны, как течение воды, смертоносны и в то же время почти элегантны. Но волчий взгляд колет, как кинжал. Мне вспомнились глаза фантастических чудовищ с рисунков Бена — яркие синие линии, острые углы.

Я ошеломлена и ослеплена нападением Хупера и своим нежданным спасением. У меня нет времени собраться с мыслями — тело Истории начинают сотрясать судороги.

— Как тебя зовут? — спрашивает Оуэн. И мне почему-то хочется сказать ему правду.

— Маккензи.

Он улыбается. Улыбка у него тоже необыкновенная — едва изгибаются уголки рта, но при этом будто освещается все лицо и глаза.

— Откуда ты взялся? — спрашиваю я, но в этот момент у Хупера начинают трепетать веки.

Дверь, к которой он пришпилен, помечена белым: край белого кружка виднеется из-за его спины, и это все, что я успеваю заметить, прежде чем он откроет глаза.

Я бросаюсь вперед, вонзаю ключ в скважину и отпираю дверь, в то же время выдергивая нож из груди Хупера. Дверь раскрывается, нож выходит из раны, и я со всех сил ногой толкаю Историю, отправляя его на несколько шагов вперед — ровно настолько, насколько нужно, чтобы он коснулся белизны Возврата. Я рывком хватаю дверь и захлопываю ее между нами. Раздается один удар, и наступает мертвая тишина. Я поворачиваюсь к Коридорам — прошло всего несколько секунд — но Оуэн пропал.

Я опускаюсь прямо на ступеньки лестницы Коронадо и надеваю кольцо, бросив нож и лист на пол. Имя Хупера с него исчезло. Получается, в списке вообще не было никакого смысла — оно так и не показалось до самой драки. Я должна обо всем рассказать, но кому? Библиотекари истолкуют происшествие как необходимый этап подготовки к вступлению в Отряд. Страшно даже подумать, как именно меня могли приготовить.

Глаза горят, когда я начинаю вспоминать детали схватки. Я была неуклюжей и слабой. Меня застали врасплох. Я не должна была так расслабляться. Я понимаю, что дед отругал бы меня и прочел мне нотацию. Но впервые за эти годы мне недостаточно простых воспоминаний. Я поняла, что мне необходимо поговорить с ним.

— Я почти проиграла.

Я шепотом произнесла свое признание пустому Коридору, чувствуя, как последние силы покидают меня. У меня в голове Оуэн снова и снова ломал шею Хуперу.

— Я не знала, как бороться с ним, дедушка. Я чувствовала себя совершенно беспомощной.

Слова больно царапают мне горло.

— Я занимаюсь этим годами и никогда еще не оказывалась в подобной ситуации.

У меня слегка подрагивают руки.

Я беру в руки нож и думаю о Хупере и Оуэне. О его уверенных движениях и о том, как легко и привычно он обращался с этим жутким тесаком и разобрался с Историей. Уэсли сказал, эта территория раньше была ничейной. Может, Хупер значился в списке у Оуэна? А может, Оуэну было нечем заняться, и он оказался в нужном месте в нужное время.

Я рассеянно верчу нож в руках, и вдруг замираю, пораженная. Прямо над ручкой на металле вытравлены знаки. Три линии, метка Архива. У меня сжимается сердце. Раньше это оружие принадлежало человеку из Архива — Хранителю, члену Отряда или Библиотекарю. Как оно, в таком случае, оказалось в руках Истории? Или Джексон украл его, когда бежал?

Я устало потираю глаза. Уже поздно. Я крепче перехватываю нож — может, теперь он послужит и мне. С трудом встав на ноги, я собираюсь пойти домой, как вдруг слышу музыку.

Похоже, она играла все это время. Я кручу головой во все стороны, пытаясь понять, откуда она звучит, и вижу, что над вывеской «КАФЕ» прикреплена бумажка с надписью «Скоро открытие!», нацарапанной старательным, но неаккуратным маминым почерком. Я иду к ней, но вовремя спохватываюсь, что держу в руке огромный, страшный и очень подозрительный нож. Заметив в углу кадку для пальмы, аккуратно прячу оружие. Музыка звучит громче. Я шагаю через холл, в правую дверь, спускаюсь на пару ступеней и открываю еще одну дверь. Ноты ведут меня, как хлебные крошки Мальчика-с-пальчика.

В островке света я вижу маму, согнувшуюся над полом.

И понимаю, что это не островок света. Это чистый белый камень. Мама, склонив голову, намывает пол, и я понимаю, что плитка — не блеклого серого оттенка. Это потрясающий перламутрово-белый мрамор. А одна из секций прилавка теперь сверкает белым гранитом с прожилками золота и угольно-черного. Они искрятся, как самородки в каменной породе. Радио надрывается, выплевывая нотки попсовых песенок, перемежаемые рекламой, но мама не обращает внимания ни на что, кроме губки и все разрастающейся белизны вокруг. В центре пола постепенно проступает изъеденный ржавчиной рисунок. Роза, инкрустированная камнем, лепесток за лепестком, насыщенного темно-красного цвета.

— Ого, — только и говорю я.

Мама испуганно поднимает голову:

— Маккензи, я не видела, как ты вошла.

Она устало поднимается на ноги. Сейчас она выглядит так, будто каким-то колдовским способом вобрала в себя всю пыль и грязь со стен кафе. На прилавке стоит забытый пакет с покупками. Из-за конденсата пакеты с охлажденными продуктами слиплись.

— Потрясающе, — говорю я. — Под всей этой пылью скрывается что-то восхитительное!

Мама вся сияет от радости:

— Я знаю. Здесь будет замечательно.

Радио завывает очередной песней, но я подхожу и выключаю его.

— Ты давно тут, мам?

Мама растерянно моргает: похоже, она совсем потеряла счет времени. Забыла о том, что оно имеет тенденцию идти и проходить. Она смотрит в темноту за окнами, затем на пакет с продуктами. Что-то в ней надламывается. И на мгновение я вижу настоящую ее, не электровеник с манерой улыбаться до тех пор, пока не сводит щеки. Я вижу мать, которая потеряла своего любимого маленького мальчика.

— Прости, Мак, — говорит она, вытирая лоб тыльной стороной руки. — Я совершенно утратила ощущение времени.

Я вижу ее красные натруженные руки. Она даже забыла надеть перчатки. И тут мама снова пытается улыбнуться, но на этот раз неудачно.

— Эй, все в порядке, — говорю я и ставлю корзинку с моющими средствами на прилавок, поморщившись, когда от веса сводит раненую руку. Переложив мыло в раковину, я вешаю на локоть пустую корзину.

— Пойдем наверх.

Мама выглядит очень усталой. Она хватается за пакет с покупками, но я его забираю.

— Давай помогу, — говорю я. Рука ужасно болит. — Ты голодна? Я разогрею ужин.

Мама устало кивает:

— Это было бы замечательно.

— Хорошо. Тогда пойдем домой.

Домой. Слово наждаком прокатывается по моему рту. Но заставляет маму улыбнуться настоящей, усталой улыбкой. И оно того стоит.

* * *

Я устала так, что у меня болят все кости. Но уснуть не могу.

Я нажимаю ладонями на глаза, снова и снова прокручивая схватку с Хупером, пытаясь выяснить, что я должна была сделать иначе, где ошиблась. Думаю об Оуэне, его четких, легких движениях, когда он сворачивал шею этому монстру, когда всаживал нож ему в грудь. Рука сама собой поднимается к груди, к тому самому месту, на котором для него все закончилось.

Я сажусь, тянусь рукой под кровать, и из-за остова кровати достаю спрятанный нож. Как только мама успокоилась, я вернулась в вестибюль и забрала его из тайника. Теперь он жутковато поблескивает в полумраке, три полоски хорошо видны на его хищном лезвии. Кому же он принадлежал?

Я снимаю кольцо, роняю его на одеяло и кладу ладонь на рукоятку ножа. Воспоминания гудят под моим прикосновением. Оружие легко читать, у него всегда яркое, агрессивное прошлое, отмеченное аурой насилия. Я закрываю глаза и нащупываю нить воспоминаний. Их два — более позднее, с Хупером — и я вижу себя прижавшейся к стене — и второе, с Джексоном. Но до этого нет ничего. Немая чернота. Этот клинок должен быть полон воспоминаний и эмоций, а у него будто вообще нет прошлого. Но метка на лезвии кричит о другом. Что, если Джексон не украл его? Что, если кто-то вооружил его и отпустил в Коридоры?

Я моргаю, пытаясь унять растущее беспокойство, подогреваемое черной пустотой отсутствующих воспоминаний.

Единственная хорошая новость — что этот нож теперь мой, чьим бы он ни был раньше. Я продеваю палец в отверстие рукояти и медленно прокручиваю оружие в руке. Затем перехватываю его ладонью, остановив вращение, и он с четким хлопком ложится в мою ладонь. Металлическое лезвие словно продолжает мою руку. Я довольно улыбаюсь. Это замечательный нож. Я даже готова признать, что могу сама себя им поранить и даже убить. Но когда держу его в руках, я чувствую себя увереннее. Нужно придумать, как закрепить его на лодыжке, чтобы он оставался незамеченным. У меня в голове раздается предостерегающий голос деда, но я его заглушаю.

Я надеваю кольцо и кладу нож назад, в тайник, клянясь себе, что не стану его использовать. Уговариваю себя, что он мне не понадобится. Затем мой взгляд падает на сидящего на прикроватном столике синего плюшевого медведя с очками на носу. В такие ночи я жалею о том, что не могу поговорить с Беном и облегчить душу. Мне нельзя приходить в Архив так часто. Я уже подумываю о том, чтобы позвонить Линдси, но уже очень поздно. К тому же что я ей скажу?


Привет, как прошел день?.. Чей? Мой?

На меня напал убийца Хранителей.

Точно! И меня спас загадочный незнакомец, который потом исчез без следа.

А тот парень с подводкой — он ведь тоже Хранитель!

…не просто хранитель, а Хранитель с большой буквы!

А в моей спальне произошло убийство. Кто-то пытался уничтожить улики и выдрал страницы из гостевой книги.

Да, чуть не забыла! Кто-то в Архиве хочет меня убить.


Я смеюсь нервным, напряженным смехом. Но мне становится немного легче.

А потом зеваю и каким-то чудом умудряюсь уснуть.

## Глава двенадцатая

На следующий день в моем списке за Мелани Аллен десяти лет появляется Джина Фрит четырнадцати лет. Но стоит мне высунуть нос из комнаты, как появляется мама в фартуке со стоваттной улыбкой на лице, сует мне в руки коробку чистящих средств, а сверху громоздит увесистую книгу.

— Время трудовой повинности в кафе!

Она говорит с таким видом, будто выдает мне награду. Рука еще побаливает, и коробка опасно накреняется — содержимое вот-вот высыплется на пол.

— Что делать с чистящими средствами, я еще могу придумать, но вот к чему мне книжка?

— Папа нашел твой список для чтения.

Я растерянно смотрю на маму, затем, красноречиво — на календарь и за окно, где ярко светит солнце.

— Но ведь сейчас лето.

— Именно. Это список на летние каникулы, — жизнерадостно говорит она. — А теперь приступай. Можешь убираться или почитать, или сначала убраться, потом почитать, или почитать, а потом…

— Ладно-ладно, я поняла. — Я могла бы отпроситься, соврать что-нибудь, но мне все еще нехорошо после того, что произошло вчера, и я была бы не против пару часиков побыть М. Почувствовать вкус нормальной жизни. К тому же в кафе есть дверь в Коридоры.

Лампы сонно моргают, когда, спустившись, я зажигаю свет. Я ставлю коробку на прилавок и беру в руки книгу. «Божественная комедия» Данте. Они издеваются? На обложке с клубами адского огня стоит метка, что это специальное издание для подготовки к тесту на поступление в вуз, и к нему прилагается словарь. Я открываю первую страницу.

> Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…

Ну уж нет, большое спасибо.

Я бросаю Данте на стопку запыленных простыней в углу, и она с гулким шлепком поднимает столб пыли. Настало время уборки. В спертом воздухе помещения стоит запах мыла, а из-за каменной отделки пола и прилавка кажется, что здесь холодно даже в летнюю жару. Я открываю окна и приступаю к работе.

Я смешиваю какую-то вонючую мыльную субстанцию, едкую настолько, что она грозит растворить мои перчатки, разъесть кожу и отполировать добела кости. Она веселенького ярко-голубого цвета и начинает блестеть, когда я размазываю ее по мрамору. Кажется, я даже могу слышать, как она разъедает грязь на камне. Я щедро вожу губкой во все стороны, и мой закуток на полу даже начинает чем-то напоминать мамин.

— Глазам своим не верю!

Я поднимаю голову и вижу, что Уэсли раскопал под простынями старый металлический стул и примостился на нем задом наперед. Основную часть мебели вынесли во двор, но несколько стульев, включая этот, задержались в кафе.

— Неужели под всей этой пылью погребена нормальная комната? — Он свешивает руки и упирается подбородком в спинку стула. Я не слышала, как он вошел.

— Доброе утро, — добавляет он. — Здесь, кажется, кофе не угощают?

— Увы, пока нет.

— И вы при этом зоветесь кофейней?

— Если говорить точнее, на вывеске написано «скоро открытие». — Я поднимаюсь на ноги. — Ну, что привело тебя в будущую кофейню Бишопов?

— Я тут подумал…

— Опасное занятие.

— Это точно. — Он игриво изгибает одну бровь. — Я решил спасти тебя от мук одиночества среди угрюмых дней и утомительных домашних забот.

— Да неужели?!

— Я понимаю, великодушно до неприличия. — Он замечает отложенную мной книжку, тянется к ней и проводит пальцами по тиснению.

— Что тут у нас?

— Летнее чтение, — говорю я и снова принимаюсь тереть прилавок.

— Им должно быть стыдно за это, — говорит он, пролистывая страницы. — Ведь обязаловка способна разрушить очарование даже самой лучшей книги.

— Ты читал его?

— Несколько раз. — Я удивленно поднимаю брови, и он смеется. — Опять этот скептицизм. Внешний вид может быть обманчив, Мак. Я не только воплощение красоты и обаяния. — Он принимается пролистывать дальше. — И насколько ты продвинулась?

Я издаю стон как от зубной боли и продолжаю тереть гранит:

— На две строки. Может, на три.

Теперь его очередь удивляться. Но он ничем себя не выдает.

— А знаешь, некоторые книги лучше слушать, чем читать.

— Да ладно!

— Я серьезно. И я тебе это докажу. Ты убирайся, а я тебе почитаю.

— Идет.

Я с азартом работаю губкой, а он кладет книгу на спинку стула и начинает не с первых строк, а открывает где-то в середине, прокашливается и начинает:

— «Здесь мною входят в скорбный град к мученьям…»[4]

У него ровный, мелодичный голос.

— «Здесь мною входят к муке вековой…»

Он поднимается на ноги, не отрывая взгляда от книги, и обходит стул кругом. Я стараюсь слушать, но слова сливаются в единый фон, и я могу только смотреть, как он шагает в мою сторону, и половина его лица скрыта тьмой. Потом он выходит на свет, и нас разделяет только прилавок. Я могу разглядеть шрам на его шее вдоль ворота, рядом с кожаным шнурком. У него широкие квадратные плечи, и светлых глаз сейчас не видно из-за густо опушенных ресниц. Его губы движутся, я растерянно моргаю, когда он начинает говорить тихо, вкрадчиво и почти маняще, словно вынуждая меня всю обратиться в слух, и я впитываю концовку стиха.

— «Оставь надежду всяк, сюда идущий!»

Уэсли поднимает на меня глаза и замирает, опустив книгу.

— Маккензи! — Он обезоруживающе улыбается.

— Да?

— Ты все мылом забрызгала.

Я смотрю перед собой и понимаю, что он не шутит. Мыло стекает с прилавка, покрывая пол веселыми синими лужами.

Я смеюсь, пытаясь скрыть смущение.

— Ну что ж, хуже уже не будет.

Уэсли, похоже, понравилось вгонять меня в краску. Он перегибается ко мне через прилавок и начинает рисовать пальцем мыльные узоры.

— Утонула в моих глазах, да?

Он еще больше подается ко мне, опершись руками о сухие части прилавка. Я хитро улыбаюсь и замахиваюсь губкой, собираясь его обрызгать, но он уклоняется, и мыльные капли попадают на и без того залитый прилавок.

Уэсли назидательно тычет черным ногтем в свою нагеленную прическу.

— Влага может разрушить мой безупречный лук! — и заливисто смеется, когда я картинно закатываю глаза. Потом я не выдерживаю и тоже начинаю смеяться. Оказывается, это приятно. Наверное, именно так себя повела бы М. Смеялась бы и дурачилась.

Мне хочется поделиться с Уэсли своими мечтами о нормальной жизни, полной таких моментов.

— Ладно, — говорю я, вытирая мыльные разводы. — Я не имею ни малейшего понятия, что ты читал, но мне понравилось.

— Это надпись на вратах в ад, — объяснил он. — Моя любимая часть.

— Но разве это не жуть?

Он рассеянно пожимает плечами.

— Если как следует об этом подумать, Архив не очень-то отличается от Ада.

Все очарование момента лопается, как огромный мыльный пузырь. Я вспоминаю о ящике Бена в тихих, пустынных залах.

— Как ты можешь такое говорить?! — недоумеваю я.

— Если быть точным, не сам Архив, а Коридоры. Ведь, как ни крути, это место, полное неупокоенных мертвецов, так?

Я с отсутствующим видом киваю, безуспешно пытаясь унять ноющую боль в груди. Дело не в том, что мы заговорили про ад, а о том, как легко Уэсли переключился с чтения Данте на обсуждение Архива. Будто это единая жизнь, единый мир — но это заблуждение. Я намертво застряла между миром Архива и Внешним миром, и не понимаю, как Уэсли удается спокойно стоять одной ногой в каждом из них.


Ногтем большого пальца ты откалываешь щепку с деревянного поручня. Крыльцо давно пора покрасить, но этого не сделают уже никогда. Мы вместе последнее лето. Бен не приехал — его отправили в лагерь. Когда зимой дом выставят с молотка, крыльцо у него будет все таким же, обшарпанным и потрескавшимся.

Ты пытаешься научить меня разделяться на части.

Не беспорядочно, как рваная бумага или конфетти, а четко и регулярно — как разрезанный торт.

Ты говоришь, что в том, как ты лжешь и сам миришься с этим, выражается твоя личность. Только так ты можешь оставаться в живых.

— Будь тем, кем тебе необходимо быть, — говоришь ты. — Когда ты с братом, или родителями, с друзьями, Роландом и даже с Историей. Помнишь, что я говорил тебе о лжи?

— Надо начинать с маленькой правды, — говорю я.

— Именно. Здесь то же самое.

Ты выбрасываешь щепку в темноту и отколупываешь следующую. Ты никогда не мог сидеть без дела.

— Начни с себя. Каждая версия тебя — это не ложь. Это просто варианты.

Вокруг тихо и темно. Слишком жарко даже ночью. Я собираюсь уйти в дом, но ты останавливаешь меня.

— Еще кое-что. С этой самой поры разные части твоей жизни начнут накладываться друг на друга или пересекаться. Здесь тебе нужно быть очень осторожной, Кензи. Тщательно продумывай свою ложь и держи все свои миры как можно дальше друг от друга.


Все, что связано с Уэсли Айерсом, ужасно запутано.

Три моих мира были надежно разделены стенами, дверьми и замками. Но теперь пришел он и притащил в мою обычную жизнь Архив — как грязь на подошвах ботинок. Я знаю, что бы сказал на это дед. Знаю, знаю, знаю. Но это новое «наложение» страшное и в то же время очень заманчивое. Я буду осторожной.

Уэсли мусолит в руках книжку и не читает дальше. Может, он тоже это чувствует: момент, когда пересекаются линии и плоскости? Между нами наступает такое молчание, что можно услышать, как оседает пыль. Разве можно так жить? Еще вчера, в саду, на закате, я испытывала приятный страх, почти восхищение от того, что могу выложить правду, но теперь это кажется мне слишком опасным. Я чувствую себя беззащитной — все равно что обнаженной.

Но тем не менее я хочу, чтобы он снова это сказал.

Я Хранитель. Я выслеживаю Истории…

Я хочу спросить его о чем-то, чтобы разрушить вязкую тишину. Но Уэсли меня опережает.

— Твой любимый Библиотекарь? — таким тоном, будто спрашивает меня про еду или фильм.

— Роланд, — признаюсь я.

— Правда? — Он откладывает книгу.

— Почему ты так удивился?

— Я думал, ты фанатка Кармен. Но мне нравятся его предпочтения в обуви.

— Красные «конверсы»? Роланд сказал, что нашел их в шкафу, но я почти уверена, что он их снял с какой-нибудь Истории.

— Я не могу себе представить, что в Архиве есть обычные шкафы.

— Я не могу себе представить, что все Библиотекари там живут, — поправляю я. — Это кажется просто нереальным.

— Как-то раз я оставил там печенье «Орео» и забыл о нем на много месяцев, — задумчиво говорит Уэсли. — Оно даже не зачерствело. В мире много таких вещей, которые не укладываются в голове.

Я невольно смеюсь, и мой смех эхом отражается от гранитных стен и стекол пустой кофейни. Оказывается, смеяться легко и просто, и к тому же очень, очень приятно. Потом Уэс берет в руки книгу, а я хватаюсь за свою губку. Он обещает читать мне до тех пор, пока я не закончу уборку. Я возвращаюсь к работе, а он откашливается и продолжает чтение.

Чтобы он был со мной подольше, я мою прилавок четыре раза подряд.


На целый час мир становится почти идеальным.

И вдруг, глядя на ярко-голубое мыло, я невольно вспоминаю Оуэна. Кто он? Что делал на моей территории? Я начинаю подозревать, что это был фантом, что я слишком сильно разделила сама себя. Но когда пронзал грудь Хупера ножом, этот парень казался вполне настоящим.

— У меня один вопрос, — говорю я, и Уэсли прекращает читать. — Ты говорил, что исследовал Коронадо. Что его раньше делили несколько Хранителей.

Он кивает.

— А другие Хранители патрулируют его сейчас?

— Нет, с тех пор как я в прошлом году получил собственный ключ. Когда-то здесь дежурила женщина, но она переехала. А что такое?

— Просто интересно, — автоматически вру я.

Он хитро изгибает губы:

— Если ты пытаешься врать мне, тебе придется научиться делать это получше.

— Ничего серьезного. Просто на моей территории произошел один… инцидент. Я как раз о нем вспомнила.

Я перескакиваю с Оуэна на Хупера.

— Там появился один взрослый…

Уэс вытаращивает глаза.

— Взрослая История? Убийца Хранителей?

Я киваю.

— Мне удалось справиться, но…

Он неправильно истолковывает мой вопрос о других Хранителях.

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Куда?

— В Коридоры. Если ты боишься…

— Нет! — рычу я.

— Я могу пойти с тобой, просто чтобы защи…

Я угрожающе поднимаю губку.

— Попробуй только скажи это… — Я готовлюсь обрушить губку ему на голову. Надо отдать ему должное, он уклоняется, не договорив, и только хитро улыбается своей фирменной улыбкой. Тут я чувствую царапанье в кармане джинсов. Отложив губку в сторону, стягиваю перчатки и достаю Архивный листок.

Два имени, Мелани Аллен и Джина Фрит, на месте. Я хмурюсь. Под ними появляется надпись:

> Мисс Бишоп, пожалуйста, явитесь в Архив. Р.

Р — это, похоже, Роланд. Уэсли развалился на стуле, вытянув ноги. Я показываю ему листок.

— Вызов? — удивляется он. — Ничего себе!

У меня екает сердце, и на мгновение я чувствую себя наказанной малолетней школьницей, сидящей на продленке. Раздается щелчок громкоговорителя, и меня вызывают в кабинет директора… Но тут я вспоминаю о нашем с Роландом уговоре. Неужели ему удалось найти убитую девушку?!

— Иди, — говорит Уэсли, закатывая рукава и подбирая с прилавка мои перчатки. — Я тебя прикрою.

— А что, если придет мама?

— Рано или поздно мы с ней все равно встретимся. Смирись с этим.

Могу себе представить, что произойдет.

— Иди скорее! — подгоняет он.

— Ты уверен?

Он уже взялся за губку и, склонив голову набок, хитро смотрит на меня. У него в ушах поблескивают сережки. Забавная картинка — парень весь в черном, с ярко-желтыми перчатками на руках хитро улыбается за прилавком.

— Что не так? — Он угрожающе поднимает губку. — Разве не видно с первого взгляда, что я все умею?

Я смеюсь, прячу Архивный лист в карман и шагаю к чулану.

— Вернусь так скоро, как смогу.

В ответ я слышу плеск воды, приглушенные ругательства и звук падающего тела. Пол слишком скользкий от мыла.

— Постарайся хотя бы не убиться, — говорю я и иду к двери.

## Глава тринадцатая

В приемной Архива мягко шелестит классическая музыка.

За столом сидит Патрик, пытаясь сосредоточиться на работе, а над ним, размахивая ручкой, стоит Роланд. Библиотекарша, с которой мы не знакомы — но я слышала, что ее зовут Бет, — стоит у входа в Атриум и делает какие-то пометки. Шикарные рыжие волосы рассыпаны по спине. Роланд поднимает на меня глаза.

— Мисс Бишоп! — радостно говорит он, роняет ручку на записи Патрика и идет мне навстречу. Болтая о какой-то чепухе, он уводит меня подальше, к неизвестным стеллажам, но стоит нам повернуть за угол и пропасть из поля зрения его коллег, как он становится мрачным и собранным.

— Удалось найти девушку?

— Нет. — Он увлекает меня по коридору и затем вверх по какой-то узкой лестнице. Мы оказываемся в небольшой комнате, оформленной в голубых и золотистых тонах. Здесь приятно пахнет старыми документами. — В нашей ветви нет никого, подходящего под твое описание и названные даты.

— Это невозможно, может, стоило проверить более тщательно…

— Мисс Бишоп, я проверил все что мог, каждого жильца женского пола.

— А может, она там не жила, а просто пришла в гости.

— Если она погибла в Коронадо, ее определили бы в эту ветвь. Но ее здесь нет.

— Я видела все своими глазами.

— Маккензи…

Она просто обязана быть здесь. Если мы не найдем ее, то не найдем и ее убийцу.

— Она существовала. Я видела ее.

— Я в этом не сомневаюсь.

Меня охватывает паника.

— Как можно было стереть ее отовсюду, Роланд? И почему ты позвал меня? Если не сохранилось записей об этой девушке…

— Ее я не нашел, — говорит Роланд, — но я нашел кое-кого другого.

Он пересекает комнату и подходит к одному из ящиков. Открывает его и жестом подзывает меня. Поредевшая шевелюра, небольшое пивное брюшко, истоптанные ботинки… Обычный человек. Старая, но чистая, аккуратная одежда. На лице застыла равнодушная маска — сон смерти.

— Это Маркус Эллинг, — шепчет Роланд.

— И какое отношение он имеет к девушке, что я видела?

— В соответствии с воспоминаниями, он жил на третьем этаже Коронадо с 1950-го до самой своей смерти в 1953-м.

— Он жил там же, где и девушка, и погиб в то же время?

— Это еще не все, — говорит Роланд. — Положи руку ему на грудь.

Я колеблюсь — мне никогда еще не доводилось читать Истории. Ведь это позволено только Библиотекарям. Только они знают, как это правильно делать, а всех нарушителей ждет суровая кара. Но Роланд, похоже, обеспокоен не на шутку, поэтому я подчиняюсь и кладу ладонь на свитер Эллинга. По ощущениям он совершенно такой же, как все остальные Истории. Тихий и пустой.

— А теперь закрой глаза, — командует Роланд, и я слушаюсь.

И тут он кладет свою ладонь поверх моей и слегка прижимает ее. Мои пальцы немеют, и мое сознание перемещается в другое тело, иную форму, не имеющую ничего общего с моей собственной. Я жду прилива воспоминаний, но ничего не происходит. Я стою в полной темноте. Обычно картинка отображает настоящее, и ее надо перемотать назад. Мне говорили, что Истории ничем не отличаются от обычных предметов. Вот только они начинаются с конца, а именно — с момента смерти.

Но у Маркуса Эллинга нет даже смерти. Я отматываю вперед целых десять секунд темноты, после чего появляются помехи, которые сменяются наконец светом, движением и картинкой — воспоминаниями. Эллинг несет пакет с покупками домой.

Роланд убирает ладонь, и Эллинг испаряется. Я растерянно моргаю.

— Его воспоминания о смерти исчезли.

— Именно.

— Как такое возможно? Он похож на книжку, из которой вырвали последние страницы.

— Если быть точнее, он именно такой и есть, — говорит Роланд. — Его отформатировали.

— Что это значит?

Он задумчиво постукивает по полу носком кеда.

— Это значит, удалили воспоминание или целый ряд воспоминаний. Вырезали моменты. Изредка такая техника применяется во Внешнем мире, чтобы обеспечить безопасность Архива. Ведь секретность, как ты понимаешь, основной принцип нашего существования. Только некоторые члены Отрядов способны производить эту операцию, и без крайней нужды к ней не прибегают. Это непросто и не очень приятно.

— Получается, Маркус Эллинг имел какие-то дела с Архивом? И такие серьезные, что пришлось стереть ему память?

Роланд качает головой:

— Нет, форматирование допускается только во Внешнем мире, и с единственной целью — исключить раскрытие Архива. А в нашем случае Историю отформатировали уже после того, как она попала на полки. И это произошло давно — заметно, как размылись края. Скорее всего, это сделали, как только он попал сюда.

— Но это значит, что убийца Эллинга хотел, чтобы подробности его смерти остались неизвестны и для сотрудников Архива.

Роланд кивает.

— А серьезность этого случая… уже одно то, что подобное произошло…

Я говорю то, что он не в состоянии произнести.

— Только Библиотекарь может прочесть Историю, и только Библиотекарю под силу отформатировать ее.

Он переходит на шепот:

— Подобное действие противоречит всем принципам устройства Архива. Форматирование используется только для изменения воспоминаний живых, но не для того, чтобы предать забвению жизни ушедших.

Я пристально смотрю на лицо Маркуса Эллинга, словно оно может сказать мне то, что не сохранилось в его воспоминаниях. Теперь у нас есть мертвая девушка без Истории, и История без воспоминания о смерти. Я думала, что становлюсь параноиком, что Хупер — сбой моего воспаленного мозга, что Джексон украл нож. Но если это осознанно сделал неизвестный Библиотекарь, который нарушил клятву Архива, пропажа оружия и заглючивший Архивный лист для него — плевое дело. Однако тот, кто отформатировал память Эллинга, должен был давно уже уйти… разве не так?

Роланд тоже смотрит на Историю в ящике перед нами. У него на лбу пролегла глубокая морщина. Никогда еще я не видела его столь обеспокоенным.

И тем не менее он первым нарушает молчание:

— Ты какая-то притихшая.

Мне хочется рассказать ему про Убийцу Хранителей и Архивном ноже, но первый уже на Возврате, а второй привязан под джинсами к моей лодыжке. Поэтому я просто задаю новый вопрос:

— Кто мог сделать такое?

Он качает головой:

— Понятия не имею.

— Разве у вас нет записи об Эллинге? Может, удастся найти какие-то подсказки?

— Он и был этой самой записью, мисс Бишоп.

С этими словами он закрывает ящик и ведет меня назад, к лестнице.

— Я продолжу расследование, — говорит он, остановившись. — Но, Маккензи, если за это отвечает Библиотекарь, возможно, он действовал в одиночку, независимо от Архива. Может, на это была особая причина. Возможно даже, он следовал какому-то приказу. Если мы начнем расследовать обстоятельства этих смертей, получается, мы исследуем изнанку самого Архива. А это — крайне опасное занятие. До того как пойти дальше, мы должны осознать все риски…

Следует долгая пауза. Я вижу, что Роланду нелегко подобрать нужные слова.

— Форматирование использовали во Внешнем мире, чтобы избавиться от свидетелей. Но иногда его применяли и к членам Архива, если они решали оставить службу… или признавались недееспособными.

Мое сердце будто сжимают стальными тисками. Я даже не пытаюсь скрыть шок.

— Ты хочешь сказать, что если я лишусь работы, то лишусь и жизни?

Он старается не смотреть на меня.

— Все воспоминания, касающиеся Архива и работы, сделанной за это время…

— Но это же моя жизнь, Роланд! Почему меня не предупредили?

Я почти кричу, мой голос эхом отражается от ступеней. Роланд прищуривается:

— А ты бы передумала, если бы знала?

Я задумываюсь:

— Нет.

— А некоторые передумали бы. Нас в Архиве совсем немного, и мы не можем позволить себе новые потери.

— Поэтому вы лжете?

Он грустно улыбается:

— Опущение некоторых деталей — это не то же самое, что ложь, мисс Бишоп. Это просто манипуляция. Ты как Хранитель должна знать, чем одна ложь отличается от другой.

Я сжимаю кулаки:

— Ты что, пытаешься превратить все в шутку? Мне не кажется веселой перспектива того, что меня отформатируют, сотрут мне память или как у вас это еще называется.

Я вспоминаю день, когда меня принимали в Хранители.

…Если мы это сделаем, а она продемонстрирует свою некомпетентность в любом из вопросов, она будет лишена работы. И если она окажется негодной, ты, Роланд, устранишь ее сам…

Неужели он действительно способен это сделать? Вырезать из моего сердца Хранителя, уничтожить все воспоминания об этом мире, о дедушке? А что тогда останется мне?

Роланд словно прочел мои мысли:

— Я не позволю этому случиться. Даю слово.

Мне очень хочется ему верить, но он — не единственный Библиотекарь в Архиве.

— А что с Патриком? — перевожу я на другую тему. — Он все грозится написать на меня докладную. И он упоминал какую-то даму по имени Агата. Кто она, Роланд?

— Она… что-то вроде главного эксперта. Она решает, подходит ли работник Архива для своей должности. — Я открываю рот, чтобы задать следующий вопрос, но он меня опережает. — С ней не будет никаких проблем. И я займусь Патриком.

Пытаясь собраться с мыслями, я провожу рукой по волосам:

— Разве ты не нарушаешь правила, обещая мне подобное?

Роланд тяжело вздыхает:

— Мы уже нарушили большинство существующих правил. В этом все дело. Ты должна это осознать до того, как впутаешься в это еще больше. Сейчас еще можно повернуть назад.

Я не отступлю. И он это прекрасно знает.

— Я рада, что ты мне рассказал. — Я все еще не в порядке, в голове кавардак, но я должна сосредоточиться. У меня есть работа, и есть собственные мысли, и есть загадка, которую надо решить.

— А что насчет Библиотекарей? — спрашиваю я, пока мы спускаемся по лестнице. — Ты как-то говорил об увольнении. О том, чем можно заниматься после этой службы. Но получается, что ты вообще ничего не будешь помнить — человек, сплошь состоящий из дыр.

— Для Библиотекарей сделано исключение, — говорит он, спустившись на лестничную клетку, но в его голосе сквозит какая-то горечь. — Когда мы оставляем пост, нам сохраняют воспоминания. Можно назвать это наградой за службу.

Он пытается улыбнуться, но не очень успешно.

— Это — лишняя мотивация для того, чтобы работать еще лучше, мисс Бишоп. Теперь, если ты уверена…

— Да.

Мы возвращаемся в Атриум.

— И что теперь? — шепотом спрашиваю я, когда мы минуем табличку «Соблюдайте тишину».

— Ты будешь делать свою работу, а я — продолжать поиски.

— Тогда я тоже буду искать, только во Внешнем мире.

— Маккензи…

— Если мы будем действовать с двух сторон…

Я замолкаю, услышав шаги, и, обогнув ряд стеллажей, мы сталкиваемся с Лизой и Кармен. За ними шагает еще одна Библиотекарша с длинной рыжей косой, но, когда мы все останавливаемся, она уходит дальше.

— Так скоро уходите, мисс Бишоп? — спрашивает Лиза, но в вопросе нет фирменной едкости Патрика.

— Привет, Роланд, — говорит Кармен. Увидев меня, она смягчается, ее взгляд теплеет. — Маккензи, привет!

Ее поцелованные солнцем волосы сегодня аккуратно зачесаны назад. Я снова поражена тем, как юно она выглядит. Я знаю, что здесь, в Архиве, возраст — лишь иллюзия. Она уже точно намного старше, чем в тот день, когда впервые пришла сюда, но это все равно не укладывается у меня в голове. Я понимаю, почему многие Библиотекари, те, что уже в возрасте, предпочли спокойствие Архива вечной погоне и опасностям Отряда. Но зачем это понадобилось ей?

— Привет, Кармен, — Роланд напряженно улыбается. — Я как раз объяснял мисс Бишоп, — он говорит подчеркнуто формально, — как работают разные отделы Архива. — Он протягивает руку и проводит пальцем по табличке на одном из ящиков. — Белые таблички, красные, черные. Вот об этом мы говорили.

В Архиве существует цветовое обозначение — белые таблички для обычных Историй, красные — для тех, кто просыпался, и черные — для тех, кто смог выбраться во Внешний мир. Но я видела только белые таблички. Красные и черные хранятся отдельно, глубоко в лабиринтах Архива, там, где тишина просто непроницаемая. Я знаю об этой цветовой схеме уже пару лет, но не перечу Роланду и просто киваю.

— Держитесь подальше от седьмого, третьего и пятого, — вдруг говорит Лиза. Словно в подтверждение ее словам, в отдалении раздается низкий гул, похожий на гром. Она вздрагивает и морщится. — У нас небольшие технические проблемы.

Роланд хмурится, но не задает вопросов:

— Я как раз провожал мисс Бишоп к выходу.

Библиотекарши кивают ему и уходят. Мы с Роландом в молчании возвращаемся в приемную. Сидящий за столом Патрик оглядывается на нас и начинает собирать вещи.

— Большое спасибо, — говорит Роланд, — что подменил меня.

— Я даже твою музыку не выключил.

— Как мило с твоей стороны, — говорит Роланд со своей обычной улыбкой. Он садится за стол, а Патрик уходит, зажав под мышкой папку с документами. Я шагаю к выходу.

— Мисс Бишоп.

Я оглядываюсь на него.

— Да?

— Никому не говори.

Я киваю.

— И пожалуйста, — добавляет он, — будь осторожна.

Я улыбаюсь:

— Как всегда.

Вздрогнув от прикосновения прохладного воздуха к коже, я выхожу в Коридоры. После схватки с Хупером я еще ни разу не охотилась, поэтому чувствую себя на взводе и более напряженной, чем обычно. Дело даже не в неудачной охоте, а в страхе ударить в грязь лицом. Если меня признают негодной, я все равно неспособна буду уйти. Лучше бы Роланд вообще ничего не говорил.

Оставь надежду всяк, сюда идущий.

Почувствовав, как сдавило грудь, я делаю глубокий вдох, пытаясь расслабиться. В иные дни Коридоры вызывали у меня приступ клаустрофобии, но сейчас я не могу позволить себе подобной роскоши. Лучше просто выкинуть подобные страхи из головы и целиком сосредоточиться на задании — мне нужно очистить Архивный лист, сделать свою работу. Я уже собираюсь коснуться ладонью стены, как вдруг нечто завладевает моим вниманием.

Звуки — далекие, напевные — кружатся по лабиринту проходов. Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от них. Слишком непонятные, чтобы быть словами. Они переплетаются в узор, ритм… мелодию?

Я замираю на месте.

Кто-то напевает в глубине Коридоров.

Моргнув, я отталкиваюсь от стены и думаю о девочках в своем списке. Но это низкий мужской голос, к тому же Истории не поют. Они кричат, плачут, бьются о стены и молят, чтобы их выпустили, но никогда не поют.

Мелодия эхом обвивается вокруг стен, я даже не сразу понимаю, откуда исходит звук. Я поворачиваю снова и снова, пока голос не становится громче, и тут я наконец вижу его. В темном тупике сияют серебристые волосы. Он стоит ко мне спиной, сунув руки в карманы и задрав голову вверх, будто пытается увидеть свет звезд в перевернутой бездне Коридоров.

— Оуэн!

Он замолкает, но не оборачивается.

— Оуэн! — снова зову я и приближаюсь к нему.

Он оглядывается через плечо, обжигая ледяными синими глазами. Они будто мерцают в темноте. И тут в меня врезается нечто — высокие грубые ботинки на шнуровке, дурацкое розовое платьишко, короткие русые волосы и расширенные от ужаса темные глаза. Она бежит дальше по проходу. Я начинаю преследовать ее, радуясь, что яркое платье видно издалека, а ботинки громко топают по полу. Но она оказывается быстрой бегуньей. Я ухитряюсь нагнать и схватить ее. Она дерется и царапается так, будто я чудовище, и, таща ее к двери на Возврат, я задумываюсь, что, возможно, действительно могу быть такой.

Вытащив лист из кармана, я смотрю, как  Джина Фрит, 14, медленно испаряется со страницы.

Я немного пришла в себя после новой схватки — страх отступил. Опираясь на одну из дверей, чтобы перевести дыхание, я понимаю, что становлюсь самой собой.

Я возвращаюсь к тому месту, где нашла Оуэна, но он пропал.

Покачав головой, я отправляюсь на поиски Мелани Аллен, выслеживаю ее и отвожу на Возврат, все время прислушиваясь — не запел ли Оуэн снова. Но он молчит.

## Глава четырнадцатая

Покончив с листом, я возвращаюсь в кофейню, чтобы освободить Уэсли из ярма домашних забот. Чтобы сэкономить время, я пользуюсь дверью в чулан. И замираю на пороге.

Он уже не один.

Я крадусь вдоль стены и выглядываю. Они оживленно болтают с папой, обсуждая достоинства колумбийского кофе. Уэсли протирает пол шваброй. Все вокруг сверкает чистотой. В центре мраморного пола блистает красная каменная роза диаметром со столик.

Папа держит в одной руке кружку, а в другой — валик для покраски. Слегка расплескав кофейную гущу из чашки, он накладывает полосу цвета горелой карамели на одну из стен. Папа стоит спиной ко мне, увлеченный разговором. Уэсли замечает меня и молча наблюдает, как я крадусь от чулана ко входу в кафе.

— Привет, Мак, — говорит он, дождавшись, когда я встану на пороге. — А я не слышал, как ты пришла.

— А вот и ты, — говорит папа, помахивая валиком. Он весьма оживлен, и в его глазах появился веселый огонек.

— Я сказал мистеру Бишопу, что прикрою тебя, пока ты сходишь наверх за едой.

— Даже поверить не могу, что ты так быстро приручила Уэсли и заставила его делать свою работу, — шутит папа. Он прихлебывает кофе из чашки, удивляется, что там мало осталось, и ставит ее в сторону. — Ты его спугнешь.

— Что ж, — философски говорю я. — Его легко напугать, это факт.

Уэсли притворно обижается.

— Мисс Бишоп! — чопорно говорит он, и я не удерживаюсь от смеха. Он потрясающе скопировал Патрика. — На самом деле, — признается он папе, — это правда. Но не волнуйтесь, мистер Бишоп. Мак придется выдумать что-нибудь пострашнее домашних обязанностей, если она захочет меня отпугнуть.

Уэсли картинно подмигивает. Папа расплывается в улыбке. Я буквально вижу на его лбу бегущую строку: «Первая любовь!» Уэсли тоже это чувствует, потому что, похоже, решает поменять стратегию. Он откладывает швабру в сторону.

— Вы не будете против, если я ненадолго похищу Маккензи? Мы работаем над ее летним чтением.

Пала просто сияет.

— Конечно нет! — Он помахивает валиком. — Идите сейчас же.

Я уже жду, что он добавит «детки» или «голубки», но он, слава богу, этого не делает.

В это время Уэсли пытается стянуть с руки перчатку. Кольцо прилипло к резине, и когда ему наконец удается высвободить руку, серебряный кружок слетает с пальца и со звоном катится по мраморному полу под старую духовку. Мы с Уэсом одновременно наклоняемся, чтобы достать его, и тут папа кладет руку ему на плечо.

Уэс столбенеет. По его лицу пробегает тень.

Папа что-то говорит ему, но я не слушаю и падаю на колени перед духовкой. Металлический бортик больно вгрызается в мою раненую руку, я изо всех сил тянусь пальцами и наконец захватываю кольцо. Я вскакиваю на ноги, а Уэс, стиснув зубы, качает головой.

— Уэсли, все в порядке? — спрашивает папа и отпускает его плечо. Уэс кивает и легонько вздыхает, когда я кладу кольцо ему на ладонь. Он тут же надевает его.

— Да, — говорит он уже более уверенно. — Все в порядке. Просто голова закружилась. — Он выдает напряженный смешок. — Наверное, надышался парами от синего мыла Мак.

— Ага! — восклицаю я. — Я же говорила, уборка вредна для здоровья.

— Надо было тебя послушать.

— Давай выйдем на свежий воздух!

— Хорошая идея.

— Увидимся, пап.

Я закрываю за нами дверь, и Уэсли сползает по ней, как вареная макаронина. Он бледен как мел. Мне знакомо это чувство.

— У меня наверху есть аспирин, — предлагаю я.

Он смеется и запрокидывает голову назад, чтобы посмотреть на меня.

— Все нормально. Но все равно спасибо.

Я потрясена переменой в его тоне. Никаких подколок, бравады и кокетства. Просто долгожданное облегчение.

— Наверное, свежий воздух мне не помешает.

Он поднимается на ноги и идет через вестибюль.

Я следую за ним. Выйдя в сад, он оседает на скамью и устало потирает глаза. Солнце стоит в зените, и я понимаю, что Уэсли был прав — днем сад выглядит совершенно по-другому. Открытым, словно выставленным напоказ. На закате он казался укромным местечком с кучей тайников. Сейчас никаких тайн не осталось.

У Уэсли понемногу проходит бледность, но глаза остаются печальными и безжизненными. Я хотела бы знать, что он почувствовал, что увидел, но он молчит.

Я сажусь на другой край скамейки.

— Ты уверен, что все в порядке?

Он моргает, потягивается, и спустя мгновение это уже обычный Уэсли: хитрая улыбка, непринужденный флирт.

— Я в порядке. Просто немного отвык читать людей — давно не было практики.

Меня охватывает ужас.

— Ты читаешь людей? Но как?

Уэсли пожимает плечами.

— Так же, как ты читаешь все остальное.

— Но они же неупорядочены. Они громкие, истеричные…

Он пожимает плечами.

— Они просто живые. И может быть, они неупорядочены, но все самое главное лежит на поверхности. Одним прикосновением ты можешь узнать очень много.

У меня внутри все переворачивается.

— А меня ты когда-нибудь читал?

Уэс не на шутку задет. Он качает головой.

— Даже если знаю, как это делается, я не превращаю свое занятие в спорт. Кроме того, это против правил Архива, и что бы ты обо мне ни думала, мне бы хотелось оставаться на хорошем счету.

И мне тоже.

— Как ты можешь выдерживать подобное? — Меня передергивает. — Даже когда на мне кольцо, ощущения ужасные.

— Нельзя прожить всю жизнь, так ни к кому не прикоснувшись.

— Посмотрим, — упираюсь я.

Уэсли медленно поднимает руку и тянется указательным пальцем ко мне.

— Это не смешно.

Но он не останавливается.

— Я. Отрежу. Тебе. Пальцы.

Он вздыхает и опускает руку. Потом кивает на меня. Оказывается, в том месте, где край духовки врезался в перевязку, потекла кровь и пропитала бинт.

Я отстраненно смотрю на расплывавшееся красное пятно.

— Нож.

— Ого, — говорит он.

— Нет, правда. Парень-подросток с огромным ножом в руках.

Он корчит недовольную гримасу:

— Убийцы Хранителей. Подростки с ножами. Когда я отвечал за эту территорию, она не была такой забавной.

— Просто мне, как всегда, везет.

— Ты уверена, что я ничем не могу тебе помочь?

Я улыбаюсь, главным образом потому, что во второй раз он так аккуратно продумал вопрос, словно боясь спугнуть меня. Но мне больше не нужно сложностей.

— Без обид, но я уже давно к такому привыкла.

— И как оно?

Я должна держать язык за зубами, но когда правда сама подступает к горлу, сложно соврать.

— Я стала Хранителем в двенадцать лет.

Он хмурит брови.

— Но ведь возрастной ценз — шестнадцать.

Я небрежно пожимаю плечами.

— Мой дед подал петицию.

Лицо Уэсли принимает злобное выражение, когда он сознает смысл сказанного:

— Он передал свою работу ребенку.

— Нет… — начинаю я.

— Каким надо быть выродком, чтобы… — Он замолкает, потому что я схватила его за грудки и придавила к скамье. На мгновение он становится обычным человеком, а я — Хранителем, и мне плевать на оглушающий шум, вызванный нашим соприкосновением.

— Даже не смей… — шиплю я.

Его лицо становится непроницаемым. Я медленно ослабляю хватку и отпускаю его горло. Он подносит пальцы к шее, не сводя с меня глаз. Мы оба замираем.

Наконец он улыбается:

— А я-то думал, ты не любишь трогать людей.

Взвыв от досады, я отталкиваю его и сажусь на самый дальний краешек скамейки.

— Прости, — говорю я. Сад эхом повторяет мои слова.

— Теперь я знаю точно, — отшучивается он, — ты не дашь мне спуску.

— Не стоило мне…

— Это мне не стоило лезть не в свое дело, — говорит он. — Ведь твой дед наверняка знал, что делал.

Напряженный смешок застревает у меня в горле.

— Уэс, для меня это так непривычно: делиться. Встретить человека, которому я могу все рассказать. И я очень ценю твою поддержку… Звучит неубедительно. У меня никогда не было… Какая тупость! Наконец-то в моей жизни появилось что-то хорошее, а я уже и это успела испортить.

Мои щеки горят, и, чтобы перестать нести чушь, я закусываю губу.

— Эй! — Он игриво стучит носком своей кроссовки о мою. — Я чувствую то же самое, понимаешь? Я тоже к этому не привык. И я никуда не сбегу. Понадобится не меньше трех попыток убить меня, чтобы я отстал. И даже если так, как только дело дойдет до сладкой выпечки, я все равно вернусь.

Он с торжественным видом встает со скамьи.

— На этой оптимистической ноте я ретируюсь, чтобы залечить свою поруганную гордость.

Он произносит это с заразительной улыбкой. Я не могу оставаться серьезной, глядя на него.

Как ему удается так легко распутывать гордиевы узлы отношений? Я провожаю его до вестибюля, и после того как крутящаяся дверь заунывно скрипит за его спиной, закрываю глаза и устало опускаюсь на ступеньки. И чувствую легкое царапанье в кармане. На Архивном листе появилось новое имя.

> Анджела Прайс, 13.

Становится все труднее оставлять лист пустым. Я шагаю к ближайшей двери в Коридоры, слышу поскрипывание и оглядываюсь. Это мисс Анджели с сумками, полными покупок. На мгновение у меня перед глазами встает похожая картинка: Маркус Эллинг с пакетом продуктов поднимается по лестнице в последние записанные секунды своей жизни. Я моргаю, и дородная женщина снова вплывает в поле моего зрения.

— Здравствуйте, мисс Анджели, — говорю я. — Я могу вам помочь?

Я протягиваю руки, и она вручает половину сумок мне.

— Вы просто вынуждены это сделать, дорогая.

Придумывая, с чего лучше начать разговор, я шагаю за ней. Она знает прошлое Коронадо, знает его секреты. Нужно просто подобрать к ней ключ. Вопросы в лоб ни к чему не привели, но может, стоит попробовать окольным путем? Я вспоминаю ее гостиную, заставленную антиквариатом.

— Можно задать вам вопрос, — начинаю я, — насчет вашей работы?

— Конечно, — говорит она.

— Почему вы решили стать коллекционером?

Я понимаю, когда люди трепетно хранят собственное прошлое, но не понимаю, зачем делать то же самое с прошлым посторонних людей.

Раскатисто засмеявшись, она останавливается на лестничной площадке.

— Каждая вещь ценна по-своему. Каждая содержит в себе историю.

Если бы она только знала.

— Иногда всю прошедшую жизнь предмета буквально можно ощутить спинным мозгом. И я всегда чувствую, где оригинал, а где — подделка.

Она улыбается, и ее лицо принимает мечтательное выражение.

— Эта работа позволяет мне ощутить себя нужной и полезной. Связанной с другими людьми из других времен. И до тех пор пока у меня есть эта работа, я в самом деле не одинока. И они не исчезли.

Я вспоминаю коробку с бесполезными вещами Бена, синего медведя в пластиковых очках. Все, что осталось от прошлого. Сердце сжимается от боли. Мисс Анджели поудобнее перехватывает пакеты.

— Больше у меня ничего нет, — тихо добавляет она. И потом на ее лице расцветает улыбка, такая же сияющая, как массивные кольца, кое-где разорвавшие ручки пакетов. — Возможно, это звучит грустно и отчаянно…

— Вовсе нет, — вру я. — Это звучит многообещающе.

Она отворачивается и идет мимо лифтов, к северной лестнице. Я следую за ней, и звук наших шагов эхом раздается на лестничной клетке.

— Ну что, — говорит она, — вам удалось найти то, что вы искали?

— Еще нет. Я не знаю, есть ли другие записи об этом месте, или все документы утеряны. Разве это не печально, что история Коронадо утрачена и забыта?

Она поднимается по лестнице спиной ко мне, и я вижу, что ее плечи напряглись.

— Это благо, что некоторые вещи могут быть забыты.

— Я так не думаю, мисс Анджели, — говорю я. — Все заслуживает памяти. И вы тоже так считаете, иначе не занимались бы своей работой. Мне кажется, в том, что касается прошлого Коронадо, вы знаете больше все здешних жильцов, вместе взятых.

Она оглядывается на меня. Ее глаза нервно бегают.

— Расскажите мне, что здесь произошло, — прошу я. Мы поднимаемся на четвертый этаж и заходим в холл. — Пожалуйста. Вы ведь знаете.

Она ставит сумки на стол и похлопывает себя по карманам в поисках ключей. Я ставлю свою ношу рядом.

— Какая жуткая молодежь пошла в наши дни! — бормочет она. — Простите.

Она отпирает дверь.

— Мне неприятно говорить об этом. Прошлое — это прошлое, Маккензи. Оставьте его в покое.

Сказав это, она подхватывает покупки, заходит в свою квартиру и захлопывает дверь у меня перед носом.

Вместо того чтобы как следует поразмыслить над иронией последней фразы мисс Анджели, обращенной ко мне, я иду домой.

Телефон надрывается от звонков, но я не отвечаю. Это наверняка Линдси, но я не обращаю на трезвонящий аппарат никакого внимания. Чистосердечное признание: я — плохая подруга. Линдси пишет мне письма, звонит первой. Строит планы и что-то предлагает. Мне остается только реагировать на ее поступки. Я ужасно боюсь, что настанет день, и она решит не звонить мне, не делать первый шаг. Боюсь того дня, когда она перерастет мои секреты и мой образ жизни. Перерастет меня.

И тем не менее какая-то часть меня сомневается — не лучше ли оставить ее в покое, отпустить? Меньше придется изворачиваться. Меньше врать. Точнее, недоговаривать. Я начинаю ненавидеть себя за эти мысли и снимаю трубку.

— Привет! — Я пытаюсь говорить так, будто бежала и теперь перевожу дух. — Извини. Я только что вошла.

— Ты искала мне привидений или исследовала запретные уголки в лабиринтах старого особняка?

— Поиски еще не окончены.

— Даю зуб, ты просто слишком занята попытками охмурить того парня с подведенными глазами.

— Точно. Если бы я могла оторваться от него хотя бы на мгновение, чтобы нормально оглядеться вокруг…

Несмотря на натянутую шутку, я улыбаюсь совершенно искренне — жаль, она не может этого видеть.

— Поскольку я его еще не видела, не подходи к нему слишком близко без моего одобрения. А как обстановка в вашем доме с привидениями?

Я смеюсь и понимаю, что у меня в кармане царапается уже третье имя.

— Все по-старому.

Я достаю Архивный листок, разглаживаю его на столе и замираю.

> Анджела Прайс, 13.

> Эрик Холл, 15.

> Пенни Уолкер, 14.

— У нас тут страшная скукотища, если честно. — Я провожу пальцем по списку имен. — А у тебя как дела, Линдс? Я жажду историй.

Злобно скомкав бумажку, я засовываю ее в карман джинсов и иду назад в свою комнату.

— Неудачный день? — интересуется она.

— Вовсе нет! — Я ничком падаю на кровать. — Я живу в ожидании твоих историй. Не томи, сделай милость.

И она уступает. Она болтает без умолку, и я представляю себе, что мы как в старые добрые времена сидим у нее на крыше или развалились в гостиной на диване. Пока она говорит, я могу не думать о Бене, мертвой девушке у себя в комнате, вырванных из гостевой книги страницах и Библиотекаре, стирающем воспоминания. Мне не нужно бояться, что я схожу с ума, выдумывая несуществующих Хранителей или соединяя в своем мозгу простые неудачи с болезненными наваждениями. Пока она говорит, я могу перенестись в другое место далеко отсюда и быть кем-то совершенно другим.

Но наконец ей пора, и, повесив трубку, я испытываю странное облегчение.

Окружающий мир обретает четкость, словно я только что открыла глаза после просмотра воспоминаний. Я еще раз смотрю в свой лист.

Истории начали взрослеть.

Я уже обращала на это внимание, но решила, что это игра воображения — слишком много цифр. Но теперь все в моем списке определенно становятся взрослыми. Я больше не могу медлить. Оставив нож привязанным к ноге, я переодеваюсь в черные треники и футболку. У меня не хватает храбрости оставить нож дома, хотя я не собираюсь им пользоваться. Металл приятно холодит кожу, словно я в доспехах.

Я выхожу в гостиную, и тут возвращается мама с сумками, полными покупок.

— Ты куда? — спрашивает она, пристроив сумки на столе.

Я иду к двери.

— Решила пробежаться, — говорю я и добавляю для убедительности: — Может, возобновлю занятия в этом году.

Если в подотчетной мне территории Коридоров не станет спокойнее, скоро понадобится серьезный повод, чтобы так часто уходить из дома. В средней школе я увлекалась бегом. Мне это нравилось. Не то чтобы я прямо сейчас планировала выйти на дорожку, но тем не менее.

— Уже темнеет, — говорит мама.

Я вижу, что она взвешивает все «за» и «против», и не позволяю ей передумать.

— Еще не так темно, а я к тому же не в форме. Далеко не убегу.

Я подтягиваю колено к груди, делая вид, что тяну мышцы.

— А как же ужин?

— Поем когда вернусь.

Мама подозрительно щурится, и на мгновение мне даже хочется, чтобы она разглядела во мне эту неумелую, шаткую ложь. Но она переключается на свои пакеты.

— Мне кажется, вернуться в спорт — хорошая идея.

Она всегда пилила меня, что мне нужно вступить в клуб, кружок, войти в команду — стать частью чего-то целого. Но я уже и так стала частью.

— Может, тебе не помешает дисциплина, — добавляет она. — И что-нибудь, чтобы ты была занята делом.

Я с трудом сдерживаю смех.

К горлу подкатывает истерика, я хватаюсь за грудь и ухитряюсь замаскировать ее под кашель. Мама в замешательстве подает мне стакан воды. Не такая уж это проблема — быть вечно занятой. Но, к сожалению, насколько я знаю, за поимку Историй в Архиве не выдают зачетов для поступления в институт.

— Да, — с откровенной горечью говорю я. — Думаю, ты совершенно права.

В этот самый момент мне хочется кричать.

Мне хочется показать ей все, через что я была вынуждена пройти.

Просто швырнуть ей это прямо в лицо.

Сказать правду.

Но я не могу.

И не смогу никогда.

Ведь я знаю, чем это кончится.

И я делаю единственное, что могу: ухожу.

## Глава пятнадцатая

Анджелу Прайс не так уж сложно найти. Хотя она ужасно расстроена и принимает меня за погибшую лучшую подругу, что только усугубляет ситуацию, мне с помощью вранья, уговоров и объятий удается водворить ее на Возврат.

Тощий Эрик весь бурлит гормонами, и, состроив ему глазки и позволив себе пару обещаний, которые никогда не выполню, я выпроваживаю его в ближайшую дверь с белым кружком.

Покончив с охотой и доставив на Возврат Пенни Уолкера, я чувствую себя так, будто пробежала настоящий марафон. Голова болит от чтения стен, мышцы — от постоянного напряжения. Кажется, мне даже удастся сегодня нормально уснуть. Проходя мимо вереницы дверей, я краем глаза замечаю что-то новое.

Белый круг одной из дверей на Возврат кто-то трогал. На белом меловом фоне кто-то нарисовал пару вертикальных линий и один полукруг, так что получился… смайлик? Я подношу ладонь к двери, закрываю глаза, и из темноты передо мной возникает рослая статная фигура в черном. Серебристые волосы мерцают во мраке.

Оуэн.

Я прокручиваю картинку вперед, и его рука движется в полумраке, рисуя веселое личико. Потом он сдувает мел с кончиков пальцев, засовывает руки в карманы и движется дальше по проходу. Но дойдя до конца, он не огибает угол. Повернувшись на каблуках, он направляется назад.

Что он здесь делает? Не охотится, не выслеживает. Просто… прогуливается.

Я наблюдаю, как он шагает в мою сторону, опустив глаза к полу. Остановившись в сантиметрах от меня, он поднимает глаза и взглядом ищет мое лицо. Я не могу избавиться от ощущения, что, несмотря на завесу времени между нами, он видит меня оттуда, из прошлого.

— Кто ты? — спрашиваю я.

Он молчит, пристально глядя мне в глаза.

И потом я слышу его.

Тихий напев. Это не гул наэлектризованных стен под моими руками, не шорох воспоминаний, а настоящий человеческий голос, совсем рядом.

Я отстраняюсь от двери и моргаю. Коридоры обретают свои очертания в реальности. Мелодия плывет по воздуху. Она доносится от пронумерованных дверей неподалеку, и, повернув за угол, я вижу Оуэна, опирающегося на дверь со значком «I» над ручкой.

У него закрыты глаза, но как только я подхожу, он распахивает их и смотрит на меня своим холодным синим взглядом.

— Маккензи.

Я скрещиваю руки на груди.

— Я уже всерьез задумываюсь о том, существуешь ли ты в реальности.

Он удивленно изгибает бровь.

— А как же иначе?

— Фантом? — предполагаю я. — Воображаемый Друг?

— В таком случае, неужели я — верх твоего воображения?

Его губы изгибаются в полуулыбке, и он отталкивается от двери мне навстречу:

— Ты правда сомневаешься в моем существовании?

Я не свожу с него глаз и даже не моргаю:

— Ты всякий раз очень странно исчезаешь.

Он разводит руками:

— Ну что ж, теперь я здесь. Все еще не передумала?

Я оглядываю его сверху донизу: светлые серебристые волосы, волевой подбородок, черная одежда. Кое-чего не хватает.

— Где твой ключ? — спрашиваю я.

Он похлопывает себя по карманам:

— Его нет.

Это невозможно.

Наверное, я сказала это вслух, потому что он сузил глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Хранитель не может пройти в Коридоры без ключа…

Если только он Хранитель. Я преодолеваю оставшееся между нами расстояние. Он не отступает, я прикладываю ладонь к его груди и вижу…

Ничего. Ничего не чувствую. Ничего не слышу.

Только тишину. Мертвую тишину. Я роняю руки, и тишина растворяется в тихом гуле Коридоров.

Оуэн Крис Кларк — не Хранитель. Он даже не живой человек.

Он История.

Но это невозможно! Он находится здесь уже несколько дней и даже не пытается срываться. У него такие яркие глаза, что даже малейшее увеличение зрачка становится сразу заметно. Он смотрит на меня своим невозмутимым синим взглядом. Все, что с ним связано, — такое нормальное, обычное, человеческое. А он сам — не человек.

Я вспоминаю, как он сломал Хуперу шею, и невольно делаю шаг назад.

— Что-то не так? — спрашивает он.

Все, хочется мне сказать. У Историй существует определенный сценарий поведения. С того момента, как Истории проснулись, они становятся все более напуганными и агрессивными. Те ощущения, что они испытали в момент пробуждения, обостряются и становятся невыносимы. Они никогда не бывают вменяемыми, спокойными и рациональными. Почему, в таком случае, Оуэн ведет себя так, будто он человек на прогулке, а не История, застрявшая в Коридорах? Почему его нет в моем списке?

— Ты должен пойти со мной, — говорю я, вспоминая, где находится ближайшая дверь на Возврат. Оуэн делает маленький шажок назад.

— Маккензи!

— Ты умер.

Он хмурит брови.

— Не говори чепухи.

— Я могу это доказать.

Доказать нам обоим. Нож, примотанный к голени, сам просится в руки, но я не столь безрассудна. Я уже видела, как Оуэн им владеет. Вместо этого я достаю ключ деда. Его зубцы заржавлены, но при желании им можно поцарапать кожу.

— Дай свою руку.

Он хмурится, но не протестует и протягивает мне правую руку. Я прижимаю ключ к его ладони — дед убил бы меня, ведь я сама кладу ключ в руку Истории — и резко его дергаю. Оуэн шипит от боли и отступает, прижав ладонь к груди.

— Я достаточно живой, чтобы это ощутить, — рычит он, и я уже боюсь, что ошиблась, но тут он смотрит на свою ладонь, и его лицо вытягивается от удивления.

— Позволь мне посмотреть, — прошу я.

Оуэн показывает мне ладонь. На коже остался тонкий порез, рваная линия, но кровь не идет. Он поднимает на меня глаза.

— Я не… — начинает он и снова смотрит на свою руку. — Я не понимаю. Я ведь все чувствовал.

— А сейчас больно?

Он потирает ладонь:

— Нет. Что со мной?

— Ты — История. Знаешь, что это значит?

Он молчит и разглядывает свои руки, ладони, свою одежду. По его лицу пробегает тень, и, сделав над собой заметное усилие, он отвечает:

— Нет.

— Ты — запись той личности, которой был при жизни.

— Призрак?

— Не совсем. Ты…

— Но я и есть призрак, — перебивает он. Его голос звучит громче, и я уже готовлюсь к тому, что он сорвется. — Я не из плоти и крови, не человек, я не живой, и я не реален…

Тут он останавливается, тяжело сглатывает и смотрит в сторону. Когда он поднимает на меня глаза, они абсолютно спокойны. Невозможно.

— Ты должен вернуться, — говорю я.

— Куда?

— В Архив. Это не твое место.

— Маккензи, — говорит он. — Здесь тоже не мое место.

И я ему верю. Его нет в моем списке, и если бы не существовало неопровержимого доказательства, я ни за что бы не поверила, что он — История. Я заставляю себя сосредоточиться. Он рано или поздно сорвется, это должно произойти. И тогда разбираться с ним придется мне. Лучше я сделаю это сейчас.

— Как ты сюда попал? — спрашиваю я.

Он качает головой:

— Не знаю. Я спал, потом проснулся, потом пошел. — Очевидно, что он вспоминает об этом только сейчас. — Потом я увидел тебя, и тебе нужна была помощь…

— Мне не нужна ничья помощь, — огрызаюсь я, и тут он делает то, чего не могут делать Истории.

Смеется. Это тихий, приглушенный звук, но сомнений быть не может.

— Ладно, что ж, — поправляет он сам себя. — Ты выглядела так, что не отказалась бы от небольшой помощи. Как ты сама сюда попала?

— Через дверь.

Он смотрит на вереницу помеченных дверей.

— Одну из этих?

— Да.

— И куда они ведут?

— Наружу.

— А я могу выйти? — спрашивает он. В его вопросе нет никакого нажима, чистое любопытство.

— Не через эти, — говорю я. — Но я могу провести тебя через дверь с белым кругом…

— Такие двери не ведут наружу, — спокойно перебивает он, — они ведут назад. Лучше, чем возвращаться, я останусь здесь.

Следует короткая вспышка гнева, но он тут же берет себя в руки, несмотря на то что Истории никогда не берут себя в руки.

— Ты должен вернуться, — говорю я.

Оуэн слегка суживает синие глаза.

— Позволь тебя немного смутить, — говорит он. — Почему должен?

Он что, пытается меня прочесть?

— Потому что ты…

В проходе раздается звук шагов.

Я достаю из кармана Архивный лист, но на нем нет записей. К тому же в данный момент я стою рядом с Историей, которой, согласно этому листку, не существует. Теперь я вряд ли смогу верить системе, как раньше.

— Прячься! — шепчу я.

Оуэн не двигается и смотрит в сторону:

— Не заставляй меня возвращаться.

Шаги все ближе, всего в нескольких поворотах отсюда.

— Оуэн, прячься скорее!

Он смотрит мне в глаза:

— Пообещай, что ты не станешь…

— Не могу, — шепчу я, — это моя работа…

— Прошу, Маккензи. Дай мне один день.

— Оуэн…

— Ты у меня в долгу. — В его словах нет вызова, нет обвинения или требования. Простое холодное наблюдение. — Ты сама это знаешь.

— Ты о чем?

— Я помог тебе с тем убийцей, Хупером.

Поверить не могу — он еще и торгуется.

— Всего один день.

Шаги уже совсем близко.

— Ладно, — шиплю я, махая в сторону прохода. — А теперь прячься.

Оуэн делает несколько бесшумных шагов назад и растворяется во мраке. Я разворачиваюсь и бегу к повороту, за которым все громче раздаются шаги.

И вдруг останавливаются.

Я прижимаюсь к стене и жду, но, судя по тишине, там, за углом, тоже поджидают.

Кто-то должен выйти первым, и я поворачиваю за угол.

Из ниоткуда вылетает кулак и проносится мимо моей щеки. Я приседаю и перекатываюсь за спину моему противнику. На мой живот стремительно опускается посох, но я успеваю задрать ногу и затормозить его. Посох со стуком падает на мокрый пол. Я ловлю его и тут же приставляю к горлу атакующего, прижав его к стене. Только после этого я смотрю ему в лицо и вижу знакомую хитрую улыбку. Я опускаю посох.

— Ты уже второй раз за день нападаешь на меня.

Я роняю посох, и Уэсли выпрямляется.

— Что за черт, Уэс? — рычу я. — Я могла тебя покалечить.

— Ну, — потирает он горло, — в каком-то смысле ты это уже сделала.

Я легонько толкаю Уэсли, и в мгновение, когда мои ладони касаются его тела, его внутренняя рок-группа начинает грохотать: «нужно убраться от нее от них слишком большой дом огромная лестница противный смех везде стекло прочь отсюда». Я отскакиваю, переводя дыхание. Мне становится дурно. С Оуэном я позабыла о нерасторжимой связи между картинкой и тактильным ощущением — хотя он выглядел живее все живых, его тишина свидетельствовала об обратном. А Уэса можно назвать каким угодно, но только не тихим. Интересно, он успел что-нибудь увидеть, когда мы соприкоснулись? Если да, он ничем этого не показывает.

— А знаешь, — задумчиво говорит он, — для девушки, которая ненавидит прикосновения, ты находишь просто бесконечное количество поводов меня потрогать.

— Что ты здесь делаешь? — огрызаюсь я.

Он кивает на пронумерованные двери:

— Забыл свою сумку в кафе. Хотел вернуться и забрать.

— Через Коридоры?

— А ты как думаешь? Я ведь живу в другом конце города!

— Не знаю, Уэс! Может, проще на такси или автобусом, как все нормальные люди? Или пешком?

Он стучит по стене.

— Конденсированное пространство, понимаешь? Самое лучшее средство передвижения — это Коридоры.

Я протягиваю ему посох:

— Держи свою палку.

— Это не палка, а посох Бо.

Он несколько раз покручивает его в руках. В глазах появляются искорки радости — видно, ему нравятся подобные штучки. Ох уж эти мальчишки! Уэс делает неуловимое движение запястьем, и посох щелкает, превратившись в маленький цилиндр, похожий на эстафетную палочку для бегунов.

Он выжидательно смотрит на меня. Очевидно, должна последовать какая-то реакция.

— О-о-о-ох ты! — без особого энтузиазма выдаю я, он ворчит и убирает свое оружие. Я оглядываюсь в поисках Оуэна, но тот исчез.

— Как прошла охота? — интересуется Уэс.

— Хуже, чем я думала, — говорю я. Кажется, на листке уже скребется новое имя. Я даже не достаю его из кармана. — Когда ты здесь дежурил, Историй было столько же?

— Не могу такого сказать. Немного странно, но ничего экстраординарного и неподконтрольного. Не знаю, возможно, мне доверяли работу не полностью, а только частично.

— Что ж, теперь все иначе. Я разбираюсь с одной Историей, а вместо нее на листе появляются три новых. Прямо как это древнегреческое чудовище…

— Лернейская гидра, — подсказывает он и, увидев выражение на моем лице, добавляет: — Опять ты со своим скептицизмом. Однажды я заглянул в Смитсоновский музей. Попробуй как-нибудь. Приложи руки к старинным экспонатам. Это намного приятнее, чем читать книги.

— А разве все они не под стеклом?

— Да, но… — Он пожимает плечами, когда мы подходим к двери. — Ты закончила на сегодня?

Я думаю, что где-то во тьме притаился Оуэн. Но я пообещала ему день отсрочки. И мне ужасно хочется в душ.

— Да, — решаюсь я. — Пойдем.


Мы прощаемся в вестибюле, и я уже собираюсь подняться вверх по лестнице, но, повинуясь странному чувству, сворачиваю в студию.

Анджели мне никак не помогла, если не считать помощью отповедь «Оставьте прошлое в покое». Я не могу этого сделать, пока не узнаю, что на самом деле произошло. Должны быть какие-то улики. Я не знаю, где их искать, но представляю себе, откуда можно начать.

Гостевые книги занимают целую полку, половина — в синих обложках, половина — красные. Я снимаю самую старую в синем переплете — с первыми годами после перепланировки — и слегка сдвигаю оставшиеся, чтобы пропажа не бросалась в глаза. Потом возвращаюсь домой, где мама химичит на кухне, папа отсиживается в углу гостиной с очередной книгой, а на столе в открытой коробке стынет пицца. Я отвечаю на вопросы о длительности и качестве моего забега, наслаждаюсь великолепным душем и падаю на постель с ломтем холодной пиццы в одной руке и гостевой книгой в другой. Жуя, листаю страницы. Должна быть какая-то подсказка. В год открытия здесь полно имен, но следующие три года представляют собой пустое белое поле. Я пролистываю 1954 год, надеясь за что-нибудь зацепиться.

В конце концов я обратила внимание не на сами имена, а на их очевидное отсутствие. В первый год все квартиры расписаны, более того, составлен огромный лист ожидания. В тот год, когда записи восстанавливаются после пробела, более дюжины квартир значатся свободными. Неужели одного убийства было достаточно, чтобы Коронадо опустел? А может, двух убийств? Я вспоминаю Маркуса Эллинга и черную пустоту в том месте, где должна была произойти его смерть. Его имя значится в списке с первого года. А спустя три года его квартира уже пуста. Люди съезжали из-за того, что происходили убийства? Или часть из них были жертвами? Я достаю ручку и свой Архивный лист. Перевернув его, пишу имена других жильцов, чьи квартиры оказались пустыми после того, как возобновились записи.

Я останавливаюсь, чтобы проверить записанные имена, но уже третья запись начинает исчезать с Архивного листка. Одно за другим, начиная с верха списка, слова будто просачиваются сквозь бумагу, и чернила бледнеют. Они исчезают так же, как при отправлении Истории на Возврат. Я всегда думала, что Архивный лист обеспечивает связь только в один конец, а не становится способом переписки.

Но спустя мгновение на листке появляется новая надпись:

> Кто все эти люди? Р.

Я молчу, растерянно уставившись на листок. Затем пишу объяснение, упоминая отсутствующие страницы и пустые квартиры. Смотрю, как бумага впитывает чернила, и жду, затаив дыхание, что ответит Роланд.

> Я проверю.

И потом…

> Переписка небезопасна. Больше так не делай. Р.

Я чувствую, что разговор окончен, словно Роланд отложил ручку и закрыл книгу. Я обращала внимание на старинный фолиант, лежащий на столе в приемной, в котором обычно пишут имена, вызовы и заметки. Для каждого Хранителя и Отряда существует отдельная страница. Странно, почему мне не говорили о том, что с помощью Архивного листка можно переписываться с Библиотекарями?

Четыре года работы — а Архив все еще не раскрывает свои секреты: такие шокирующие, как форматирование, и небольшие мелочи вроде этой переписки. Чем больше передо мной открывается, тем больше я понимаю, как мало знаю на самом деле. И начинаю сомневаться во всем, что раньше мне сообщали, и в правилах, которые мне прививали.

Я переворачиваю Архивный листок. На нем появилось три новых имени, но Оуэна в списке нет. Нас учили, что все Истории обуревает непреодолимое желание выбраться наружу. Это первобытный инстинкт, словно неутолимый голод: словно они голодают в стенах Коридоров много дней подряд, а пища хранится за его пределами. Весь воздух. Вся жизнь. Этот инстинкт порождает панику, и История паникует, страдает и срывается.

Но Оуэн не сорвался и не просил выпустить его наружу. Он только просил о времени.

Не заставляй меня возвращаться.

Пообещай, что ты не станешь.

Пожалуйста, Маккензи. Дай мне один день.

Я закрываю глаза ладонями. История, которая не значится в моем списке, не срывается и не хочет возвращаться.

Что это за История?

Что за История этот Оуэн?

И где-то в моем усталом, запутавшемся мозгу это слово заменяется на другое, куда более опасное.

Не что. Кто.


— Неужели ты не интересовался Историями? — спрашиваю я. — Кто они?

— Кем они были, — поправляешь ты. — И нет, не интересовался.

— Но… они же люди. Были людьми. Разве ты не…

— Посмотри на меня! — Ты поднимаешь пальцем мой подбородок. — Любопытство — опасный путь к состраданию. Сострадание повлечет за собой сомнения. Из-за сомнений ты погибнешь. Ты поняла?

Я неуверенно киваю.

— Тогда повтори, что я сказал.

Я подчиняюсь. Повторяю твои слова снова и снова, пока они намертво не отпечатываются в моем мозгу. Но в отличие от других твоих поучений, этому я следовать не смогла. Мне всегда было интересно, кто и почему. Просто я не признавалась в этом самой себе.

## Глава шестнадцатая

Я даже не могу сказать, встало ли солнце.

В окна стучит дождь, и, выглянув наружу, я не вижу ничего, кроме серости. Серости облаков, мокрого камня и пустых улиц. Небо выворачивается наизнанку над городом, пытаясь заполнить дождевой водой пространство между домами.

Мне снился сон.

Бен, вытянувшись на ковре в гостиной, рисовал синим карандашом картинки и напевал песню Оуэна. Когда я вошла, он посмотрел на меня черными пустыми глазами. Но когда он поднялся на ноги, чернота стала уменьшаться, стягиваться в центр, и его глаза снова стали тепло-карими.

— Я не сорвусь, — сказал он и нарисовал «X» белым мелом на своей футболке.

— Клянусь своим сердцем, — добавил он. Потом он потянулся ко мне, взял меня за руку, и тут я проснулась.

А что, если?

Это болезненная, изводящая мысль, похожая на зуд, на чесотку в том месте, где голова приделывается к шее, там, где мысли соединяются с телом.

Я свешиваю ноги с кровати.

— Все Истории срываются.

Но только не Оуэн, — раздается голос в моей голове.

— Все еще, — говорю я вслух и стряхиваю осадок сна.

Бен ушел навсегда, думаю я, хотя это и болезненно. Навсегда. Боль такая острая, что сразу возвращает меня в реальность.

Я пообещала Оуэну еще один день, и, одеваясь в полумраке, я думаю, выждала ли положенное время. Я почти смеюсь. Я пытаюсь договориться с Историей. Что бы сказал на это дед? Наверное, он сказал бы что-нибудь об отсутствии профессионализма.

Это всего лишь день, — виновато шепчет в моей голове тоненький голосок.

Дня достаточно для того, чтобы взрослая История могла сорваться, — рычит голос деда.

Я натягиваю беговые кроссовки.

Тогда почему он не сорвался?

Может, уже сорвался. А я укрываю Историю.

Не укрываю. Он ведь не значится в моем…

Ты можешь лишиться работы. Лишиться жизни.

Я выбрасываю все голоса из головы и тянусь к Архивному листку на прикроватном столике. Рука замирает на весу — я вижу опасную цифру между двумя другими.

> Эван Перкинс, 15.

> Сьюзан Лэнк, 18.

> Джессика Барнс, 14.

Словно по сигналу, всплывает еще одно имя.

> Джон Оруэлл, 16.

Я тихонько ругаюсь. Может, если я перестану зачищать список, имена перестанут появляться? Сложив листок, прячу его в карман. Архив не может так работать.

Папа сидит за столом на кухне.

Наверное, сегодня воскресенье.

У мамы собственные ритуалы: причуды, генуборка, составление списков. У папы нечто похожее. Один из его ритуалов — захват кухонного стола с кофейником и книжкой.

— Ты куда? — спрашивает он, не поднимая глаз от чтения.

— На пробежку. — Я делаю вид, будто растягиваюсь. — Может, возобновлю занятия в этом сезоне.

Главный принцип удачного вранья — последовательность.

Папа, кивнув, прихлебывает кофе и бурчит:

— Это хорошо.

У меня все переворачивается внутри. Наверное, я должна радоваться, что ему все равно, но я не могу. Ему не должно быть все равно. Мама стремится быть в курсе всего, и это подавляет, но это не значит, что папа должен самоустраниться. И мне почему-то хочется, чтобы ему стало не все равно. Чтобы я могла ощутить, что не одна, что он рядом, что он мой отец.

— А я вот занялась летним чтением.

А ведь это преступление — делать домашнее задание в июле, посреди каникул.

Он поднимает от книги голову, светлеет лицом:

— Хорошо. Это достойное занятие. Уэсли тебе помогает, да? — Я киваю, и он добавляет: — Мне нравится этот парень.

Я улыбаюсь:

— Мне тоже.

Похоже, с помощью Уэсли можно добиться от папы признаков жизни, и я развиваю тему:

— У нас действительно много общего.

Папа веселеет на глазах:

— Это здорово, Мак.

Мне удалось завладеть его вниманием, и время замедляет бег. Он ищет мои глаза.

— Я очень рад, что тебе удалось найти здесь друзей, милая. Я знаю, как это нелегко. Все это нелегко.

У меня сжимается сердце. Папа не может называть вещи своими именами, как и мама, но все написано на его лице.

— Я знаю, ты очень сильная девочка, но иногда ты выглядишь такой… потерянной.

Наверное, так откровенно мы не говорили с самых похорон Бена.

— А ты… — Он замолкает, подбирая слова. — Все…

Я решаю его пощадить, глубоко вздыхаю и обнимаю за плечи. Мою голову заполняет шум, низкий, густой и печальный, но я не отпускаю, даже когда он обнимает меня в ответ и шум удваивается.

— Я просто хочу знать, все ли у тебя в порядке, — говорит он так тихо, что я едва могу разобрать слова из-за шумовой завесы.

Нет, не все, но его беспокойство придает мне сил — солгать. Отстраниться, улыбнуться и сказать, что все хорошо.

Папа желает мне удачной пробежки, и я ускользаю на поиски Оуэна и остальных.

В соответствии с моим листком, Оуэн Крис Кларк не существует.

Но он здесь, в Коридорах, и настало время отправить его назад.

Я оборачиваю шнурок от ключа вокруг запястья и оглядываю до боли знакомый сумрачный проход.

Мне кажется, его стоит найти первым. И это не так сложно, ведь Оуэн не прячется. Он сидит на полу, опираясь спиной на стену и лениво вытянув ноги. Одним коленом он подпирает локоть. Голова склонена набок, длинные волосы закрывают глаза.

Он должен быть возбужден, взвинчен. Он должен стучать кулаками по дверям, пытаясь разнести в клочья Коридоры и все окружающее, чтобы выйти наружу. Он должен срываться. И он не должен спать.

Я делаю шаг вперед.

Он не шевелится.

Я делаю еще один шаг, крепко сжав ключ в ладони.

Я тянусь к нему рукой, но он остается неподвижен. Я приседаю на корточки, пытаясь разузнать, что с ним не так, и уже хочу встать на ноги, как что-то прохладное касается моей руки со сжатым в ней ключом. Его пальцы скользят по моему запястью… и ничего. Никакого шума.

— Не делай этого, — говорит он, не поднимая головы.

Я выпускаю ключ, который повисает на шнурке, и стою, глядя вниз, на Оуэна.

Он запрокидывает голову:

— Добрый вечер, Маккензи.

У меня на спине выступает холодный пот. Он совсем не сорвался и даже выглядит более спокойным, чем раньше. Живым человеком, запертым в четырех стенах. Бен тоже может быть таким, назойливо бьется у меня в голове. Я отбрасываю эту мысль прочь.

— Доброе утро, — поправляю я.

Он легким и стремительным движением поднимается на ноги, будто скользит по стене, но в обратную сторону.

— Извини, — улыбаясь, обводит рукой пространство вокруг. — Здесь трудно определить.

— Оуэн, — говорю я, — я пришла, чтобы…

Он шагает вперед и аккуратно заправляет мне за ухо выбившийся локон. Его прикосновение такое легкое и ненавязчивое, что я забываю отстраниться. Когда его ладонь движется вдоль моей щеки и останавливается на подбородке, я чувствую все ту же тишину. Это молчание, исходящее от Историй…

Я никогда не обращала на них внимания и была слишком занята охотой. Но это не просто отсутствие жизни и звука. Это тишина, растекающаяся там, где должны быть воспоминания. Ее не останавливает кожа, она протекает внутрь и заполняет все мое существо ватным мягким покоем.

— Я тебя не виню, — мягко говорит он.

И когда он убирает руку, впервые за эти годы мне приходится сопротивляться сильнейшему желанию податься навстречу и прикоснуться к нему в ответ. Вместо этого я делаю шаг назад, чтобы между нами была хоть какая-то дистанция. Оуэн поворачивается к ближайшей двери и прикладывает к ней ладони, растопырив пальцы.

— Знаешь, я чувствую это, — шепчет он. — В глубине подсознания есть какое-то чувство, что дом там, по другую сторону. И стоит мне туда вернуться, как все сразу наладится. — Не отрывая рук от двери, он поворачивается ко мне. — Разве это не странно?

Чернота не расползается по его глазам, зрачки остаются небольшими, несмотря на плохое освещение. И что еще более странно — когда он говорит о мире, скрывающемся за дверьми, его голос полон странного напряжения, словно он подавляет эмоции, контролирует себя, пытается оставаться в себе. Он снова смотрит на дверь, затем закрывает глаза и утыкается в нее лбом.

— Нет, — тихо говорю я. — Это совсем не странно.

Подобное чувствуют все Истории. Это доказывает, что и он такой же. Но все они хотят помощи, хотят получить ключи, хотят выбраться. Они мучаются от отчаяния и потери. Оуэн так себя не ведет. Почему он здесь?

— Истории, как правило, просыпаются по определенной причине, — говорю я. — Что-то лишает их покоя, и, что бы это ни было, оно гложет их с самого момента пробуждения.

Мне хочется узнать, что случилось с Оуэном. Не из-за чего он проснулся, а как погиб. Пролить свет на причину, по которой он очутился здесь, на моей территории, и теперь смотрит на меня своими спокойными, ясными глазами.

— Тебя что-нибудь беспокоит? — осторожно спрашиваю я.

Его глаза находят мои в полумраке, и на секунду их затуманивает печаль. Но потом все становится по-прежнему, и он отталкивается от двери.

— Я могу задать тебе вопрос?

Он меняет тему разговора, но я уже заинтригована. Истории не интересуются Хранителями, они воспринимают нас как досадные помехи. Вопрос означает, что ему любопытно. Любопытство означает, что ему не все равно. Я киваю.

— Я понимаю, что ты нарушаешь какие-то правила, — начинает он, лаская меня взглядом и ища мои глаза, — когда позволяешь остаться здесь. Я в этом уверен.

— Ты прав, — соглашаюсь я. — Это так.

— Тогда почему ты это делаешь?

Потому что что-то с тобой не вяжется, — хочется мне сказать. Потому что дед учил меня доверять чутью, ощущениям. Желудок говорит тебе, что ты голоден, что ты болен, а также, прав ты или неправ, — говорил он. — Верь своему чутью. И что-то подсказывает мне, что Оуэн здесь не просто так.

Я пытаюсь пожать плечами как можно более равнодушно:

— Ты же сам просил дать тебе день.

— Когда тот верзила требовал отдать ему ключ, — замечает Оуэн, — ты его не послушала.

— Он просто плохо попросил.

Он едва заметно улыбается — легкий изгиб губ, и уже ничего. Оуэн приближается ко мне, и я позволяю ему это сделать.

— Даже у мертвых могут быть хорошие манеры.

— Но у большинства их нет, — говорю я. — Я ответила на твой вопрос. Теперь твоя очередь.

Он покорно кивает. Я с удивлением смотрю на него. Это невозможно. Почему он такой странный?

— Как ты умер?

Он напрягается. Но стоит признать, не так сильно, как я ожидала. Я замечаю только, как он слегка сжимает зубы и начинает потирать пальцем ладонь, поцарапанную ключом.

— Я не помню.

— Я уверена, что об этом неприятно думать…

— Нет, — он покачивает головой. — Дело не в этом. Я не помню. Не могу вспомнить. Моя голова будто… пустая.

У меня сжимается сердце. Неужели его тоже отформатировали?

— А ты помнишь свою жизнь? — спрашиваю я.

— Да, — говорит он, сунув руки в карманы.

— Расскажи мне.

— Я родился на севере, у моря. Мы жили в маленьком домике на скалах. Было очень тихо и спокойно, а это значит, я был счастлив.

Мне знакомо это ощущение. Моя жизнь до Архива представляет собой набор бледных, выцветших картинок, приятных, но далеких и странно размытых, будто это не мои воспоминания.

— А потом, когда мне исполнилось четырнадцать, мы переехали в город.

— Кто — мы? — спрашиваю я.

— Наша семья. — В его глазах снова появилась печаль. Я до этого не замечала, как близко мы стоим, но теперь тону в синеве. — Когда вспоминаю жизнь у моря, я вижу одну и ту же картинку. Бледную и смазанную. А город предстает передо мной четким и резким. — Он говорит плавно, очень медленно. — Я любил выходить на крышу и представлять себе, что стою на утесах и смотрю на горизонт. А подо мной простиралось море из бетона и кирпича. — Его взгляд где-то далеко отсюда. — Но я всегда старался смотреть вверх, перед собой, а не под ноги. Тогда можно было представить, что находишься где угодно. Я вырос здесь, в городе. Он сделал меня таким, каким я стал. В том месте, где я жил… всегда находились какие-нибудь занятия, — добавляет он с заговорщической улыбкой.

— А каким был твой дом?

— Это был не дом, — говорит он. — Не совсем дом.

Я хмурюсь:

— А что же тогда?

— Отель.

У меня перехватывает дух.

— И как он назывался? — еле слышно шепчу я, зная, что он ответит.

— Коронадо.

## Глава семнадцатая

Я вся подбираюсь.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Ничего, — говорю я, слишком быстро для того, чтобы это выглядело правдой. Случайно ли, что в поисках дома Оуэн оказался именно здесь, на расстоянии протянутой руки от дверей, которые на самом деле приведут его домой?

Я с трудом пожимаю плечами:

— Это необычно, правда? Жить в отеле?

— Это было потрясающе, — мягко говорит он.

— В самом деле? — невольно спрашиваю я.

— Ты мне не веришь?

— Дело не в этом, — оправдываюсь я. — Я просто не могу себе этого представить.

— Закрой глаза. — Я слушаюсь. — Сначала ты оказываешься в вестибюле. Вокруг стекло и темное дерево, золото и мрамор. — Его голос мягко убаюкивает меня. — Золотом пронизаны обои, оно вьется по ковру, опутывает дерево и сверкает среди мрамора. Весь вестибюль сияет солнцем. В хрустальных вазах расставлены цветы: темно-красные розы в цвет ковру, другие — белоснежные, как мрамор. Там всегда светло, — рассказывает он. — Солнечные лучи врываются через окна, и занавески всегда отодвинуты.

— Звучит великолепно.

— Там и было великолепно. Мы переехали туда через год после того, как отель был перестроен в жилой дом.

У Оуэна действительно необычные манеры — какая-то едва заметная грация, экономные, четкие движения, взвешенные, сдержанные слова — но я и подумать не могла, что он жил и умер… так давно. Но еще больше меня поражает не его возраст, а время, на которое он ссылается: 1951 год. В гостевой книге мне не встречалась фамилия Кларк, и теперь я знаю почему. Они переехали как раз в те годы, о которых сведений не сохранилось.

— Мне там нравилось, — добавляет он, — а моя сестра была прямо влюблена в это место.

Его взгляд становится задумчивым и рассредоточенным, но я вижу, что он не срывается, а погружается в воспоминания.

— Для Регины это было одной большой игрой, — тихо говорит он. — Когда мы переехали в Коронадо, отель показался ей сказочным замком, лабиринтом, настоящим раздольем, полным укромных уголков и тайников. Мы жили в соседних комнатах, но ей нравилось передавать мне записки. Она не подсовывала их под дверь, а разрывала на мелкие кусочки и прятала в разных местах: привязывала к камням и безделушкам, чтобы не унесло сквозняком. Как-то раз она сочинила для меня сказку и рассовала фрагменты по всему Коронадо: в трещины каменных скамей в саду, под плиты… Понадобилось много времени, чтобы собрать фрагменты, и даже тогда мне не удалось найти окончание…

Он замолкает.

— Оуэн!

— Ты говорила, Истории просыпаются по определенной причине. Что-то гложет их… нас. — Говоря это, он поднимает на меня глаза, и я вижу, что его лицо исказилось от горя. — Я не смог ее уберечь.

У меня душа уходит в пятки. Теперь я четко вижу сходство: высокая, изящная фигура, светлые серебристые волосы, неземная грация. Убитая девушка.

— Что с ней произошло? — шепчу я.

— На дворе был 1953 год. Мы прожили в Коронадо два года. Регине исполнилось пятнадцать, мне было девятнадцать, и я только недавно оставил родительский дом. — Оуэн закусывает губу, но продолжает: — Всего за пару недель до того, как все случилось. Я был недалеко, но в тот момент между нами могли стоять километры дорог и миров — все равно, когда я был ей нужен, меня не оказалось рядом.

Эти слова режут меня, как ножом. То же самое я повторяла себе тысячи раз, вспоминая день, когда погиб Бен.

— Она залила кровью пол в гостиной, — шепчет он, — а меня не было рядом.

Он опирается о стену и сползает вниз.

— Это моя вина, — говорит он. — Как ты думаешь, я могу быть здесь поэтому?

Я опускаюсь рядом.

— Оуэн, ты ее не убивал. — Я это знаю. Ведь я видела, кто это сделал.

— Я был ее старшим братом. — Он погружает руку в свои спутанные волосы. — Я был обязан ее защитить. Ведь это я познакомил ее с Робертом. Я привел его в ее жизнь.

Его лицо темнеет, и он смотрит в сторону. Я хочу разговорить его, но царапанье в кармане возвращает меня к реальности, напоминая, что, кроме Оуэна, есть еще Коридоры, полные других Историй. Я достаю Архивный листок, ожидая увидеть новое имя, но вместо этого на нем появляется надпись:

> Явись немедленно. Р.

— Мне пора, — говорю я.

Оуэн касается моей руки, и все вопросы и переживания испаряются. Их вытесняют тишина и спокойствие.

— Маккензи. Мой день уже закончился?

Я встаю, и его рука сползает с моей, забирая с собой тепло и покой.

— Нет, — я отворачиваюсь. — Еще нет.


Когда я вхожу в Архив, мои мысли все еще крутятся вокруг Оуэна и его сестры. Как же они похожи! Но, увидев стол, как всегда, стоящий в приемной, я останавливаюсь, пораженная. Весь стол завален книгами, фолиантами и стопками бумаг. В узком пространстве между двумя исполинскими стопками поблескивают очки Патрика. Вот черт!

— Если вы хотите установить рекорд по длительности пребывания здесь, — говорит он, не поднимая на меня глаз, — думаю, уже не стоит утруждаться.

— Я просто искала…

— Вы ведь понимаете, — перебивает он, — что, несмотря на мой титул, это не обычная библиотека! Мы не выдаем, не ведем учет, и у нас нет читального зала. Эти постоянные визиты не просто утомительны, они недопустимы.

— Да, я знаю, но…

— И разве вы не загружены более чем достаточно, мисс Бишоп? Когда я проверял последний раз, на вашем листе значилось… — он проверяет по бумажке, — пять Историй.

Пять?

— Вы ведь понимаете, зачем вам выдали Архивный лист?

— Да, — шепчу я.

— И почему вы обязаны его очистить?

— Конечно.

Существует одна причина, по которой мы вынуждены постоянно патрулировать Коридоры и не пускаем все на самотек. Если там соберется слишком много Историй, и они застрянут в пространстве между мирами, не понадобится уже никаких Хранителей и ключей, чтобы выбраться на свободу. Они просто силой откроют нужные двери. Любой замок можно отпереть двумя путями, — так говорил дед.

— В таком случае, почему вы до сих пор стоите…

— Меня вызвал Роланд, — сдаюсь я и в доказательство помахиваю Архивным листком.

Патрик вздыхает и откидывается на спинку стула, смерив меня долгим тяжелым взглядом.

— Ладно, — говорит он и возвращается к работе, слегка махнув рукой в сторону дверей.

Я обхожу стол и замедляю шаг, пытаясь подглядеть, что он пишет в огромном старинном фолианте, и, не отрываясь, параллельно — в дюжине крошечных книжечек. Я впервые за все время вижу этот стол таким заваленным.

— Кажется, вы очень заняты, — невинно замечаю я.

— Потому что я всегда занят, — отрезает он.

— Сегодня сильнее, чем обычно.

— Как вы наблюдательны.

— И я тоже загружена больше, чем обычно, Патрик. Я никогда не поверю, что пять имен подряд — это норма. Даже для Коронадо.

Он даже не смотрит на меня.

— У нас небольшие технические проблемы, мисс Бишоп. Прошу прощения, что мы затрудняем вам жизнь.

Я нахмуриваюсь:

— А что за технические проблемы?

Призрачные имена? Вооруженные Истории? Неизвестные парни в Коридорах, которые не срываются?

— Небольшие, — скупо отвечает он, ясно давая понять, что не хочет продолжать беседу.

Я решаю оставить его в покое и отправляюсь на поиски Роланда.

Оказавшись в теплом свете Атриума, я чувствую прилив сил. Это тот самый вселенский покой, о котором столько рассказывал дед.

И тут раздается оглушительный треск, будто рухнуло что-то большое.

Не здесь, в Атриуме, а где-то в соседних коридорах. Металлический звук ящика, упавшего на каменный пол. Несколько Библиотекарей оставляют работу и спешат туда, где раздался шум. Они закрывают за собой двери, а я остаюсь на месте, остолбенев, вдруг вспомнив о том, что полки, что меня окружают, заняты спящими мертвецами.

Я слушаю, затаив дыхание. Ничего не происходит. За закрытыми дверьми не раздается ни звука.

И тут на мое плечо опускается ладонь. Я резко разворачиваюсь, пытаясь вывернуть неизвестную руку, но одним невидимым глазу движением мой противник словно ускользает сквозь пальцы, и я почему-то упираюсь лицом в стол, с заломленной рукой.

— Полегче тут, — бурчит Роланд и отпускает меня.

Я опираюсь спиной о стол и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя.

— Зачем ты меня вызвал? Удалось что-нибудь найти? Слышал, что-то обвалилось только что?

— Не здесь, — шепчет он и указывает в сторону бокового крыла Архива. Я иду за ним, потирая вывернутую руку.

Чем больше мы отдаляемся от Атриума, тем древнее выглядит Архив. Роланд уводит меня узким извилистым проходом с низкими потолками, похожим на Коридоры. Комнаты у нас на пути становятся маленькими, тесными и пыльными, похожими на склепы.

— Что это было? — не унимаюсь я, но Роланд ведет меня дальше и не отвечает. Пригнувшись под низкой каменной аркой, мы проходим в странный альков. В комнате царит полумрак, но я могу разглядеть, что полки заняты не ящиками с Историями, а старыми картотеками. Это заброшенная приемная вроде той, где я проходила собеседование.

— У нас проблема, — тут же начинает он, закрыв дверь. — Я нашел людей, которых ты записала. В большинстве случаев я не выяснил ничего интересного, но пара имен кое на что меня навела. В августе в Коронадо в одно время с Маркусом Эллингом погибли еще два человека. И обе Истории были отформатированы. Данных об их смерти не сохранилось.

Я устало опускаюсь в кожаное кресло, а Роланд прохаживается туда-сюда по комнате. Он выглядит крайне измотанным, в его речи появляется незнакомый акцент.

— Поначалу я не смог их найти, потому что их разместили не на тех полках. Во входные регистраторы занесено одно место, в каталогах — другое. Кто-то очень не хотел, чтобы этих людей нашли.

— Что это за люди?

— Элейн Хэринг, дама в годах, и Лайонел Прэт, парень лет двадцати. Они жили одни, как и Эллинг, но больше у них нет ничего общего. Я даже не могу точно сказать, в Коронадо ли они умерли, но последние их нетронутые воспоминания связаны с отелем. Элейн выходила из своей квартиры на втором этаже, Лайонел сидел в саду и курил. Ничего подозрительного. И тем не менее обоих отформатировали, стерев подробности их гибели.

— Маркус, Элейн и Лайонел умерли в августе. А Регину убили в марте.

Он суживает глаза:

— Я думал, ты не знаешь, как ее зовут.

У меня перехватывает дыхание. Я и не должна знать. Это рассказал мне Оуэн. Но я не могу объяснить Роланду, что в данный момент укрываю в Коридорах ее брата.

— Не ты один ведешь расследование, забыл? Мне удалось выйти на жительницу Коронадо, мисс Анджели, слышавшую об убийстве.

Это не ложь, — оправдываюсь я сама перед собой. Просто манипуляция.

— А что еще ей известно? — с нажимом спрашивает Роланд.

Я качаю головой, стараясь выглядеть как можно более непринужденно:

— Не так много. Она не любит говорить на такие темы.

— А у Регины есть фамилия?

Я колеблюсь. Если я назову ее, Роланд выйдет на Оуэна, который, очевидно, отсутствует. Я понимаю, что стоит рассказать ему об Оуэне — мы ведь и так нарушили все запреты, но существуют просто правила, а существуют и Правила. Даже если Роланд смог пренебречь первыми, вряд ли он будет рад тому, что я нарушила главный принцип Архива и укрываю в Коридорах Историю. К тому же у меня еще множество вопросов к Оуэну.

Я качаю головой.

— Анджели с трудом расстается со своими секретами. Но я попробую ее уговорить.

В крайнем случае, я выиграю время. Я пытаюсь свести разговор к цепи странных смертей.

— Получается, между убийством Регины и этими смертями — пять месяцев, Роланд. С чего мы вообще решили, что они как-то связаны между собой?

Он хмурится:

— Мы не можем этого утверждать. Но такое количество ошибок и нарушений кажется подозрительным. Сначала я подумал, что это зачистка, но…

— Зачистка?

— Иногда, если дело принимает совсем тяжелый оборот — если Истории удается бежать во Внешний мир, и случаются человеческие жертвы, Архив делает все, чтобы исключить риск раскрытия.

— Значит ли это, что Архив покрывает убийства?

— Не все свидетельства могут быть уничтожены, но некоторые можно исказить. От тел избавляются. Смерти обставляют так, чтобы они выглядели натурально.

Наверное, я сильно побледнела, потому что Роланд поспешно продолжил:

— Мисс Бишоп, я не говорю, что это нормально. Я имею в виду, что люди не должны знать об Историях и об Архиве. О нас.

— Но разве члены Архива могут прятать свидетельства от самих себя?

Он снова хмурится:

— Я видел, как во Внешнем мире применяли подобный метод. Пользовались форматированием. Я знаком с сотрудниками Архива, считающими, что прошлое должно храниться в стенах Архива, а не за его пределами. Во Внешнем мире они не признают ничего святого. Им кажется, существуют вещи, о которых не должны знать даже Хранители и Отряды. Но и они не стали бы так поступать. Они не стали бы скрывать правды от нас.

Говоря о «нас», он имеет в виду не меня. Он говорит о Библиотекарях. Кажется, он считает, что его предали.

— Получается, кто-то из местных стал по другую сторону баррикад, — подытоживаю я. — Остается единственный вопрос — почему?

— Не просто «почему». Важно, кто это сделал. — Роланд опускается в кресло. — Помнишь, я сказал, что у нас проблемы? После того как я разыскал Элейн и Лайонела, я вернулся за Маркусом, чтобы еще раз посмотреть его воспоминания. И мне это не удалось. Кто-то покончил с ним. Стер его полностью.

Мои пальцы впиваются в ручки кресла.

— Получается, это сделал ныне действующий Библиотекарь. Он среди нас.

Я радуюсь, что не успела выдать Оуэна. Если он как-то связан со всеми этими происшествиями, то обладает одним очень большим преимуществом по сравнению с остальными — он в сознании. У меня больше шансов узнать о том, что случилось, из его уст, вместо того чтобы превращать его в недвижное тело. А если он действительно имеет отношение к этому делу, с того самого момента как я включу его в игру, появится опасность, что неизвестный Библиотекарь уничтожит его память.

— Судя по поспешности работы, — замечает Роланд, — они поняли, что за ними следят.

Я качаю головой:

— У меня в голове не укладывается. Ты сказал, что Маркуса Эллинга отформатировали сразу после того, как он поступил в Архив. Это произошло более шестидесяти лет назад. Зачем какому-то Библиотекарю прикрывать работу своего предшественника?

Роланд устало трет глаза.

— Незачем. И никто этого не делает.

— Я не понимаю.

— Каждое форматирование отмечено особой подписью. Воспоминания, вычищенные разными людьми, выглядят как одинаковая чернота, но читаются по-разному. Ощущения другие. Пустая История Маркуса Эллинга читается так же, как и раньше. И воспоминания двух других — тоже. Их всех отформатировал один и тот же человек.

Один и тот же за шестьдесят лет.

— Разве Библиотекари работают так долго?

— Не существует принудительной пенсии, — говорит он. — Сами Библиотекари выбирают срок своей службы. Пока мы работаем здесь, мы не стареем… — Роланд замолкает, а я пытаюсь вспомнить лица Библиотекарей, которых когда-либо встречала в нашем отделении. Здесь работает около дюжины. И только некоторых я знаю по имени.

— Все не так просто, — будто самому себе говорит Роланд. — Библиотекари — единственный элемент Архива, который не может быть полностью записан. За нами нельзя проследить. Если бы кто-то долго работал в одном месте, любое незаконное действие тут же привлекло бы внимание. Но проблема в том, что существует постоянный обмен, поток кадров. Члены Архива никогда не работают вместе долгое время. Люди приходят и уходят. Каждый может свободно перемещаться по отделам и ветвям. Над этим стоит поразмыслить…

Я вспоминаю о том, что Роланд работает здесь с момента моего назначения. Но все остальные, в том числе Патрик, Лиза и Кармен — пришли намного позже.

— Но ты был здесь всегда.

— Нужно же кому-то следить, чтобы ты не попала в передрягу.

Роланд нервно постукивает носком кеда.

— И что нам теперь делать?

— Нам — ничего. — Роланд резко вздергивает голову. — Ты просто будешь держаться подальше от всей этой галиматьи.

— Ни за что.

— Маккензи, именно по этой причине я тебя и вызвал. Ты уже и так слишком много рисковала…

— Если ты говоришь об Архивном листе…

— Тебе вообще повезло, что я увидел его первым.

— Это была случайность.

— Это было чистое безрассудство.

— Если бы я знала, что такая операция возможна, если бы у Архива не было столько секретов от собственных сотрудников…

— Хватит. Я знаю, что ты хотела помочь, но тот, кто это делает, очень опасен. И совершенно ясно, что они не хотят быть пойманными. Ты просто обязана уйти с…

— Уйти с дороги?

— Уйти с опасного перекрестка, скажем так.

Я вспоминаю о ноже Джексона и драке с Хупером. Слишком поздно.

— Пожалуйста, — говорит Роланд. — Тебе есть что терять. Позволь мне самому все решить.

Я сомневаюсь.

— Мисс Бишоп…

— Как давно ты работаешь Библиотекарем? — вдруг решаюсь я на прямоту.

— Слишком давно, — уклончиво отвечает он. — Ну же, пообещай мне.

Я заставляю себя кивнуть и тут же ощущаю болезненный укол совести: он заметно приободряется. Видимо, поверил. Он встает и подходит к двери. Я иду за ним, но на полдороге останавливаюсь.

— Может, тебе стоит отвести меня к Бену?

— Зачем?

— В виде прикрытия. На случай, если Библиотекарь-отступник следит за нами.

Он улыбается и отправляет меня домой.

## Глава восемнадцатая

Мама частенько говорит, что не существует вещей, которых не мог бы исправить горячий душ. Я варюсь под кипятком уже в течение получаса и ни на шаг не приблизилась к решению своих проблем.

Роланд отправил меня домой, одарив на прощание тяжелым взглядом и просьбой не доверять никому. Это не так трудно, если вспомнить о том, что кто-то пытается уничтожить прошлое и тебя заодно. Я тут же думаю о Патрике, но как бы ни сильна была моя антипатия, стоит признать, что он — образцовый Библиотекарь, а параллельно с ним в Архиве работает множество народа. Это может быть кто угодно. С чего же начать?

Я включаю такую горячую воду, что едва могу терпеть, и обжигаю плечи. После встречи с Роландом я пошла в Коридоры, чтобы развеяться. Это не помогло, и мне удалось вернуть только две самые молодые Истории и наполовину очистить лист. Прошло всего пять минут, и появились три новых имени.

Я искала Оуэна, но безуспешно. Я боюсь, что спугнула его, хотя в Коридорах сложно скрываться долгое время. И тем не менее там существует множество тайников. О которых ему, судя по всему, известно больше, чем мне. Я никогда еще не встречала Истории, которой не хотелось бы, чтобы ее нашли. И почему он не должен прятаться? Ведь его день уже истек, а я — та, кому суждено отправить его назад. И я это сделаю… но сначала я должна понять, что ему известно. А для этого мне нужно заполучить его доверие.

Как заполучить доверие Истории?

Дед сказал бы, что это абсурд. Пока горячая вода заливает мои плечи, я вспоминаю лицо Оуэна и невыразимую грусть в его глазах, когда он говорил о сестре. Не о ее гибели, а о том, как она любила играть с ним, о сказках, фрагменты которых она прятала для него в отеле.

Как-то раз она сочинила для меня сказку и рассовала фрагменты по всему Коронадо: в трещины каменных скамей в саду, под плиты… Понадобилось много времени, чтобы собрать все фрагменты, и даже тогда мне не удалось найти окончание…

Я резко выключаю воду.

Вот возможность расположить его к себе. Щедрый подарок, входной билет в его душу. Это действительно хорошая возможность. Но я тут же падаю духом. Каким образом маленькие клочки бумаги могут сохраниться за шестьдесят лет? Потом я думаю о Коронадо, о его медленном, словно неохотном угасании, и надеюсь, что все возможно. Во всяком случае, не исключено.

Поглядывая на Архивный листок, брошенный на кровати (и хмурясь на пять имен в списке, самому старшему из которых — 18), я быстро одеваюсь. Раньше я жила в ожидании каждого имени и безумно радовалась, когда появлялась новая работа. Теперь я равнодушно засовываю листок в карман. На большой стопке коробок пылится «Божественная комедия» Данте. Сунув книгу под мышку, я иду к выходу.

Пала снова сидит за кухонным столом и приканчивает уже четвертую чашку кофе, судя по пустому кофейнику. Мама сидит рядом, составляя списки. Перед ней лежит сразу пять листов бумаги, и она что-то переписывает с таким рвением, словно надеется внести порядок во всю свою жизнь.

Они одновременно поднимают головы, когда я вхожу.

— Ты куда собралась? — интересуется мама. — Я как раз краску купила.

Одно из основополагающих правил удачного вранья, если такие вообще существуют, — никогда не втягивать посторонних в свои истории. Ведь ты не можешь контролировать других людей. Поэтому когда я говорю «гулять с Уэсли», мне хочется ущипнуть саму себя.

Папа сияет, мама хмурится. Я морщусь как от зубной боли и иду к двери. И тут, к моему счастью, ложь превращается в правду: я открываю дверь, и сталкиваюсь на пороге с худой фигурой в черном.

— И вот, о чудо! — говорит Уэсли, ссутулившись. В руках у него пустая кофейная чашка и коричневый бумажный пакет. — Мне удалось скрыться.

— Легок на помине, — говорит папа. — Маккензи как раз собиралась…

— Скрыться от чего? — перебиваю я папу.

— От гнева Чеза Айерса, в западне которого я мучился долгие дни. Недели. Годы. — Он картинно утыкается лбом в дверь. — Я даже не знаю, как это описать.

— Мы же только вчера виделись.

— Ну и что. А ощущение было такое, что годы. А теперь я пришел молить о кофе и принес конфет, чтобы спасти тебя от гнета и самодурства… — Он вовремя замечает маму, стоящую неподалеку со скрещенными на груди руками. — Ой, здравствуйте!

— А ты, наверное, тот самый парень, — говорит мама. Я закатываю глаза, но Уэсли улыбается. Не с хитрецой, как обычно. Его темные волосы и подведенные глаза не должны сочетаться с такой искренней, почти детской улыбкой, но все ровно наоборот.

— А вы, наверное, та самая мама, — говорит он и протискивается мимо меня в комнату. Переложив пакет в левую руку, он протягивает маме правую. — Уэсли Айерс.

Мама сбита с толку его приветливостью и непринужденным тоном. Я понимаю ее, потому что испытала то же самое.

Он даже не вздрагивает, когда она прикасается к его руке.

— Кажется, я знаю, почему ты нравишься моей дочери.

Он улыбается еще шире:

— Как вы думаете, она пала жертвой моего потрясающего очарования, моей сногсшибательной красоты или дело в том, что я поставляю ей сласти?

Мама смеется.

— Доброе утро, мистер Бишоп.

— Прекрасный день сегодня, — говорит папа. — Идите, развлекитесь как следует. Мы с мамой вдвоем справимся.

— Замечательно! — Уэс берет меня под руку, и на меня обрушивается шум. Я слегка отталкиваю его, пытаясь заблокировать басы, и клянусь себе, что сделаю ему выговор, когда мы останемся наедине.

Мама наливает нам две чашки кофе и провожает до двери. Как только дверь за нами закрывается, я сбрасываю руку Уэсли и выдыхаю.

— Засранец!

— Маккензи Бишоп, — говорит он, когда мы выходим на лестничную клетку, — ты была очень, очень плохой девочкой.

— Почему это?

Он обходит перила.

— Ты втянула меня в паутину своего вранья! Не надейся, что я этого не заметил.

Мы идем через студию в сад. Галантно раскрыв дверь, Уэсли выпускает меня на яркий утренний свет. Дождь прекратился, и, крутя головой во все стороны, я размышляю — могла ли Регина спрятать фрагмент своей сказки где-нибудь здесь? Заросший плющом сад может хранить в себе множество тайников. Но если принять во внимание, сколько прошло лет, вряд ли клочок бумажки мог сохраниться в холод и зной.

Уэс плюхается на скамейку и достает из пакета булку с корицей.

— А куда ты на самом деле направлялась, Мак? — Он протягивает пакет мне.

Я с усилием возвращаюсь в реальность и, присев на краешек скамейки, достаю себе булочку.

— Знаешь, — сухо говорю я, — я тут подумывала о том, что стоит поваляться пару часов на солнце, почитать книгу, насладиться летним отдыхом.

— Все еще пытаешься сократить список на своем Архивном листе?

— Ага. — И поговорить с Оуэном. И выяснить, зачем Библиотекарю могло понадобиться скрывать смерти, произошедшие много лет назад. И сделать все это так, чтобы в Архиве не узнали.

— Ты ведь взяла книжку, чтобы сбить родителей со следа? Как хитро с твоей стороны.

Я отщипываю кусочек булочки:

— Знаешь ли, я просто образец коварства.

— Верю, — с набитым ртом бубнит Уэсли. — А насчет твоего листа…

— Да?

— Надеюсь, ты не обидишься. Я не удержался и решил разобраться с одной историей на твоей территории.

Я каменею. Оуэн. Вот почему мне не удалось найти его сегодня утром. Неужели Уэсли отправил его назад? Я стараюсь говорить как можно равнодушнее.

— Что ты имеешь в виду?

— Под Историей? Ну, знаешь, такую штуку, на которую мы с тобой должны охотиться.

Я стараюсь не выказывать паники:

— Я же говорила. Мне не нужна ничья помощь.

— Достаточно будет простого «спасибо», Мак. К тому же я ее не искал. Она сама в меня влетела.

Она? Я достаю листок из кармана. Восемнадцатилетняя Сьюзан Лэнк исчезла. Облегченно вдохнув, я сползаю на скамейку.

— Хорошо, что мне удалось подключить обаяние, — продолжает Уэсли. — Она подумала, что я ее парень. И стоит признать, это здорово упростило дело.

Он проводит рукой по своим нагеленным волосам, жестким, как иглы дикобраза.

— Спасибо тебе, — мягко говорю я.

— Знаю, это трудное слово. Придется потихоньку привыкать.

Я кидаюсь в него оставшимся кусочком булочки.

— Эй, — предупреждает он, — аккуратнее с моими волосами.

— Сколько времени ты проводишь перед зеркалом, чтобы заставить их торчать вот так?

— Вечность, — признается он, — но оно того стоит.

— Неужели?!

— Я хочу, чтобы ты знала, Маккензи Бишоп, что это, — он встает и проводит рукой, словно демонстрируя всего себя от кончиков волос до ботинок, — абсолютно жизненно необходимо.

Я скептически поднимаю одну бровь:

— Дай угадаю. Наверное, ты просто хочешь, чтобы на тебя обращали внимание. — Я говорю театральным тоном, чтобы он понял, что я шучу. — Тебе неуютно в обычном затрапезном облике, поэтому ты наряжаешься, стремясь вызвать реакцию окружающих.

Уэс испускает вздох изумления.

— Как ты меня раскусила? — улыбается он. — На самом деле, как бы мне ни нравилось наблюдать за страдальческим лицом папы или его противной будущей жены, у этого имиджа есть и практическая цель.

— Какая же?

— Запугивание, — говорит он, слегка залившись краской. — Мой внешний вид пугает Истории. Первое впечатление очень важно, особенно если существует угроза схватки. А такое преимущество дает мне контроль над ситуацией. Многие Истории жили не в наше время. А это, — и он снова горделиво себя демонстрирует, — хочешь — верь, хочешь — не верь — помогает.

Он выпрямляется и шагает ко мне, в полосу солнечного света. У него закатаны рукава, так что видны кожаные браслеты, скрывающие часть шрамов. У него живые, яркие глаза теплого карего оттенка. В сочетании с черными волосами они смотрятся крайне эффектно. Как ни крути, Уэсли Айерс очень хорош собой. Я опускаю глаза ниже, и он успевает подловить меня прежде, чем я отведу взгляд.

— Что такое, Мак? — шутит он. — Ты окончательно поражена моей дьявольской красотой? Я знал, что это лишь вопрос времени.

— Да, ты видишь меня насквозь… — смеюсь я.

Он наклоняется вперед и нависает надо мной, опершись рукой о скамейку.

— Эй! — говорит он.

— Эй? — откликаюсь я.

— Ты в порядке?

Правда вертится у меня на языке. Мне очень хочется все ему рассказать. Но Роланд говорил, что никому нельзя верить. Иногда мне кажется, будто я знаю Уэса очень давно, но это не так. Кроме того, я не смогу рассказать Уэсли всего, а часть правды еще хуже и запутаннее, чем полная ложь.

— Конечно! — Я выдаю самую жизнерадостную улыбку, на какую способна.

— Конечно! — с досадой передразнивает он и отстраняется.

Опустившись на другую скамейку, он ладонью прикрывает глаза от солнца.

Оглянувшись на студию, я вспоминаю о гостевых книгах. И тут мне приходит в голову, что, возможно, не стоило так зацикливаться на событиях давно минувших лет. Возможно, следует посмотреть более недавние записи. Да, не нужно забывать мертвых, но стоит вспомнить и о живых.

— А кто еще здесь живет? — спрашиваю я.

— Что?

— Здесь — я имею в виду в Коронадо, — уточняю я. То, что я не могу рассказать Уэсу всю подноготную, вовсе не значит, что он не может быть мне полезен. — Я знакома только с тобой, Джилл и мисс Анджели. А кто еще здесь живет?

— Ну, недавно в квартиру на третьем этаже переехала странная девчонка. Ее родители решили открыть здесь кафе. Кажется, она большая врушка и любит бить людей.

— Да ладно! А знаешь про мутного готического типа, который все время ошивается у 5С?

— Ты чувствуешь к нему необъяснимое влечение, не так ли?

Я мученически закатываю глаза:

— Как зовут самого старого жильца?

— Думаю, это Лукиан Никс с седьмого этажа.

— Сколько ему лет?

Уэс пожимает плечами:

— Он просто древняя развалина.

Распахиваются двери в студию, и на пороге появляется Джилл.

— Я тебя услышала, — говорит она.

— Как дела, куколка? — спрашивает Уэс.

— Твой папа трезвонит нам без перерыва.

— Правда?! — изумляется он.

Судя по его тону, он нисколько не удивился.

— Забавно, — говорит Джилл, глядя, как Уэс встает со скамейки. — Потому что твой папа, кажется, думает, что ты сбежал.

— Ого! — встреваю я. — Получается, ты не шутил, говоря, что сбежал от Чеза Айерса.

— Ну, ничего страшного. Я разберусь.

Джилл разворачивается и закрывает за собой двери в студию.

— Она просто прелесть, — признаю я.

— Вылитая тетя Джоан в миниатюре. Иногда это даже пугает. Все, что нужно тете, — бутылка бренди и трость.

Я шагаю за ним в студию и останавливаюсь, глядя на полку с гостевыми книгами.

— Пожелай мне удачи, — просит он.

— Удачи тебе, — говорю я. И уже вслед добавляю: — Слушай, Уэс.

— Да! — оборачивается он.

— Спасибо тебе за помощь.

Он торжествующе улыбается:

— Видишь? С каждым разом это будет даваться тебе все легче.

Он уходит, оставив мне подсказку: Лукиан Никс. Как давно он здесь живет? Я открываю самую новую книгу и пролистываю раздел с записями о седьмом этаже.

> 7Е. Лукиан Никс.

Я открываю книжку постарше.

> 7Е. Лукиан Никс.

Следующую.

> 7Е. Лукиан Никс.

И во всех записях, даже в самой первой книге, которую вели в год открытия апартаментов. В 1950-м.

Он жил здесь все это время.


Я прижимаю ухо к двери, ведущей в квартиру под номером 7Е.

Мертвая тишина. Я стучусь. Никакой реакции. Я снова стучу и уже собираюсь снять кольцо, чтобы услышать признаки жизни в пустой квартире, как вдруг кто-то стучит в ответ. Затем за дверью слышится возня, приглушенные ругательства, и спустя несколько мгновений дверь распахивается, но упирается в металлический бортик инвалидной коляски. Снова ругательства, коляска откатывается назад, и дверь открывается нормально. Как и говорил Уэсли, в коляске сидит древний старик, седой как лунь. Его выцветшие глаза смотрят куда-то влево от меня. Углом рта он сжимает почти выкуренную сигарету и выпускает тоненькую струйку дыма. Вокруг шеи щегольски намотан шарф, и он перебирает шерстяную бахрому своими узловатыми старческими пальцами.

— На что уставилась? — спрашивает он. Вопрос застает меня врасплох — ведь он совершенно слеп. — Ты ничего не говоришь, значит, пялишься на меня.

— Мистер Никс? — спрашиваю я. — Меня зовут Маккензи Бишоп.

— Ты что, девушка по вызову? Я уже сказал Бетти, мне не нужны девушки, которым надо платить деньги за визит. Лучше пусть девушек вообще не будет, чем…

Я не вполне уверена, что правильно его поняла:

— Я никакая не…

— Было время, когда все, что мне требовалось, — просто улыбнуться.

Он улыбается, демонстрируя пару вставных зубов, не очень ровных.

— Сэр, я здесь не для того, чтобы заниматься чем-то подобным.

Он поворачивается на звук моего голоса и ерзает в кресле до тех пор, пока его лицо не поворачивается в мою сторону.

— Тогда для чего вы постучались в мою дверь, юная леди?

— Моя семья перестраивает кафе на первом этаже, и я просто хотела зайти и представиться.

Он указывает на свое кресло:

— Я не могу спуститься вниз. Мне приносят все сюда.

— Здесь ведь есть… лифт.

Он хрипло смеется:

— Я так давно живу. Мне не хочется сгинуть в одной из этих никчемных металлических коробок.

Кажется, он начинает мне нравиться. Старик тем временем дрожащей рукой вынимает изо рта окурок.

— Бишоп, Бишоп. Бетти принесла мне маффин, который лежал за дверью. Наверное, твоих рук дело.

— Да, сэр.

— Вообще я предпочитаю печенье. Я не говорю, что прочая выпечка уступает, просто больше люблю печенье. Что ж, вы, наверное, хотите войти.

Он откатывает коляску назад, на полметра в комнату, и она цепляется за край ковра.

— Чертова колымага, — рычит он.

— Может, помочь?

Он поднимает вверх руки:

— Я не совсем беспомощный. Хотя пара новых глаз не помешала бы. Бетти — мои глаза, а сегодня ее нет.

Интересно, когда эта Бетти вернется.

— Позвольте мне, — говорю я.

Я подкатываю кресло к столу.

— Мистер Никс, — начинаю я, присев рядом и отложив свою «Божественную комедию» в сторону.

— Без «мистер». Просто Никс.

— Ладно… Никс, надеюсь, вы сможете мне помочь. Я пытаюсь выяснить что-нибудь о тех… — Я пытаюсь придумать, как назвать это помягче, но не могу. — О тех смертях, которые произошли здесь очень давно.

— А для чего вы хотите об этом узнать? — спрашивает он. Не так напряженно, как Анджели, и не пытаясь изобразить равнодушие.

— Главным образом из любопытства, — объясняю я. — А еще и потому, что никто не хочет мне об этом рассказывать.

— Потому что почти никто об этом не знает. Странное это было дело.

— Почему?

— Во-первых, такое количество внезапных смертей подряд. Нам сказали, что все вышло случайно, но это выглядело очень подозрительно. В газетах о том не писали. Конечно, здесь ходили всякие слухи. Некоторое время казалось, что Коронадо уже не оправится. Никто не хотел сюда переезжать. — Я вспомнила длинную вереницу пустующих квартир в гостевой книге. — Все считали, что это место проклято.

— Но вы ведь не поддались.

— Почему вы так считаете?

— Вы же до сих пор здесь.

— Я могу быть упрям до безрассудства. Это совершенно не значит, что я знаю всю подноготную произошедшего. Может, цепочка случайностей, а может, и нет. Очень странно, насколько люди хотели скорее забыть о произошедшем.

Или этого хотели в Архиве.

— Началось все с той бедной девушки, — говорит Никс. — С Регины. Хорошенькая была девочка. Веселая и добрая. А потом пришел какой-то негодяй и убил ее. Как печально, что люди погибают такими молодыми!

Какой-то негодяй? Получается, он не знает, что это был Роберт?

— Убийцу поймали? — спрашиваю я.

Никс сокрушенно качает головой:

— Не удалось. Все считали, что это был ее бойфренд, но его так и не нашли.

Во мне бурлит ненависть, когда я вспоминаю Роберта, вытирающего окровавленные руки о рубаху, надевающего пальто Регины и бегущего прочь.

— У нее был брат, да? Что с ним потом случилось?

— Странный был парень. — Никс тянется к столу и водит по нему рукой, пытаясь нащупать коробку сигарет. Я достаю спички и даю ему прикурить. — Родители уехали вскоре после гибели Регины, а он остался. Не мог этого пережить. Наверное, винил себя.

— Бедный Оуэн, — шепчу я.

Никс хмурится и суживает свои слепые глаза.

— Откуда ты знаешь его имя?

— Вы сами мне сказали, — спокойно говорю я, забрав у него спички.

Никс растерянно моргает, потом выразительно постукивает себя по лбу:

— Прошу прощения. Я знал, что этого не миновать. Слава богу, мозги слабеют медленно.

Я кладу сгоревшую спичку на стол перед собой.

— Ее брат, Оуэн. Что с ним было?

— Не все сразу. — Никс глубоко затягивается. — После трагедии с Региной дела в Коронадо стали понемногу выправляться. Мы ждали, затаив дыхание. Прошел апрель. Затем май, июнь и июль. И только мы понемногу начали приходить в себя… — Он резко хлопает в ладоши, засыпав колени сигаретным пеплом. — Маркус погиб. Нам сказали, он повесился, но костяшки на его кулаках были сбиты, а на запястьях остались синяки. Я знаю это точно, потому что помогал снимать тело. Меньше, чем неделю спустя, Элейн спускалась по южной лестнице. Упала и сломала себе шею. А потом еще этот молодой человек, как его, Лайонел.

— Что с ним стряслось?

— Его закололи ножом. Зверски. Тело нашли в лифте. Это уж никак нельзя было назвать случайностью. Тем не менее ни улик, ни оружия, ни подозреваемых. Никто не знал, что делать. А потом Оуэн…

— Что произошло? — Я вцепилась в подлокотники.

Никс пожал плечами:

— Никто не знает. Поскольку я последний, кто остался здесь с тех времен, можно сказать, никто тогда не знал. Ему приходилось очень тяжело. — Остановив свои невидящие глаза на мне, Никс показывает своим узловатым пальцем на потолок: — Он шагнул с крыши.

Я смотрю вверх, чувствуя, как к горлу подкатывает липкая тошнота:

— Он что, спрыгнул?

Никс выпускает клубы дыма:

— Возможно. А возможно, нет. Смотря как вам хочется повернуть ситуацию. Спрыгнул ли сам или ему помогли? Повесился ли Маркус? Действительно ли Элейн оступилась на лестнице? А Лайонел… тут уже не может быть никаких сомнений. В общем, вы меня поняли. После лета все прекратилось, и больше ничего не случилось. Никто не понимал, в чем было дело, и никакого толка не было в том, чтобы зацикливаться на подобных ужасах. Поэтому люди сделали единственную вещь, на которую были способны: они забыли. Оставили прошлое в покое. Быть может, то же самое стоит сделать и вам.

— Вы совершенно правы, — говорю я, не сводя глаз с потолка и думая об Оуэне на крыше.

Я любил выходить на крышу и представлять себе, что стою на утесах и смотрю на горизонт. А подо мной простиралось море из бетона и кирпича…

Сердце сжимается от боли, когда я представляю себе, как он делает шаг с крыши, и его синие глаза расширяются за мгновение до столкновения с землей.

— Мне, наверное, пора. — Я поднимаюсь с места. — Спасибо, что рассказали.

Никс рассеянно кивает. Я иду к двери, но потом оглядываюсь и вижу, как он одиноко ссутулился со своей сигаретой, рискуя поджечь свой щегольской шарф.

— Какое печенье?

Он поднимает голову и улыбается:

— Овсяное с изюмом. Жесткое такое.

Я улыбаюсь в ответ, прежде чем понимаю, что он не может этого видеть.

— Посмотрим, что я смогу для вас сделать.

Закрыв за собой дверь, я направляюсь к лестнице. Оуэн погиб последним, и, так или иначе, все произошло на крыше. Может, там и есть ответ.

## Глава девятнадцатая

Я поднимаюсь на лестничную клетку верхнего этажа и обнаруживаю заржавленную дверь, ведущую на крышу. Она оказывается незапертой. Металл пронзительно скрипит на петлях. Пригнувшись у притолоки, я шагаю через запыленный, увитый паутиной проход на пространство, заполненное каменными телами. Статуи я видела и раньше, с улицы: это горгульи, рассевшиеся по краю. Но я и представить себе не могла, что они занимают почти все свободное место. Сгорбленные, раскинувшие крылья, зубастые, они глядят на меня со всех сторон, словно стая нахохлившихся ворон, повернув свои потрескавшиеся от времени каменные лица.

Это крыша Оуэна.

Я представляю себе, как он стоит здесь, опираясь на статую, как склоняет голову к ее оскаленной пасти. И я буквально вижу его. Но я не вижу, как он шагает с крыши.

От Оуэна исходит невыразимая печаль, боль потери, но он не мог сделать с собой такого. Иногда горе высасывает из человека жизнь, лишает его стержня, а он выглядит смелым, уверенным. Почти отчаянным.

Проведя ладонью по крылу ближайшего демона, я подхожу к краю крыши.

…Подо мной простиралось море из бетона и кирпича. Но я всегда старался смотреть вверх, перед собой, а не под ноги. Тогда можно было представить, что находишься где угодно.

Если он не спрыгнул сам, что же в таком случае произошло?

Смерть — это шок, взрыв энергии. Она помечает пространство, выжигает его. Как свет фотопленку.

Сняв кольцо с пальца, я опускаюсь на колени и прижимаю ладони к старой, выцветшей крыше. Закрыв глаза, я изо всех сил тянусь к прошлому. Нить воспоминаний такая тонкая. Она едва различима, и я с трудом могу за нее ухватиться. Кожу слабо покалывает, и наконец мне удается различить картинку. Пальцы немеют. Я прокручиваю время назад, это годы и годы тишины. Ничего, кроме пустой крыши.

Потом крыша растворяется во мраке.

Эту глухую, черную пустоту я могу узнать с первого взгляда. Кто-то специально приходил на крышу и стер воспоминания, оставив за собой мертвое пространство, такое же, как в Истории Маркуса Эллинга.

Но ощущение совсем другое. Все так, как говорил Роланд. Чернота остается чернотой, но ее оставила другая рука. Эллинга отформатировал Библиотекарь из Архива. Крышу очистил кто-то из Внешнего мира.

Меня смущает тот факт, что следы прошлого пытались стереть сразу несколько человек. Что послужило тому причиной?

…Им кажется, что существуют вещи, о которых не должны знать даже Хранители и Отряды…

Я проматываю прошлое дальше, до тех пор, пока снова не появляется крыша, выцветшая, как на старом фото. Потом возникает легкая зыбь, и статичная картинка оживает: вспышки света и приглушенный смех. Это воспоминание испускало гул. Я прокручиваю дальше и вижу званый вечер. Повсюду цветные фонарики, мужчины в смокингах и женщины с бокалами шампанского в руках, в коктейльных платьях с юбками, расширяющимися книзу. На крыльях некоторых горгулий стоят подносы с напитками. Я оглядываюсь в поисках Регины или Оуэна, но их нет. Вывеска, растянутая между двумя высокими статуями, объявляет о перестройке отеля в апартаменты. Кларки сюда не переехали, должен пройти еще год. И еще три года до странной цепочки смертей. Нахмурившись, я отматываю воспоминание вперед, наблюдая, как дух вечеринки рассеивается, уступая место пустому, безжизненному пространству.

Кроме этой самой ночи не осталось ни одного сколько-нибудь яркого воспоминания. Я отпускаю нить и стою, приходя в себя и моргая на летнем солнце. Чернота после выцветшей картинки. Кто-то стер воспоминание о смерти Оуэна, вырезал его из истории этого места, похоронил прошлое сразу в двух мирах. Что же должно было произойти в тот год, чтобы кто-то в Архиве так тщательно заметал следы?

Я хожу среди каменных чудовищ, прикладывая ладони то к одному, то к другому, надеясь, что хоть одно из них загудит под моими пальцами. Но они молчат, глядя на меня пустыми глазами. Я уже почти вернулась к выходу на лестницу, как вдруг слышу нечто и замираю, касаясь пальцами особенно зубастой горгульи.

Он шепчет.

Звук напоминает сильный выдох через сжатые зубы, но сомнений нет — это слабый, едва различимый гул. Закрыв глаза, я отматываю время назад и с трудом нахожу выцветшее воспоминание. Это просто пятна света, размытые цветным калейдоскопом. Вздохнув, я отстраняюсь, но кроме глаза замечаю что-то необычное. Между ее зубами поблескивает металл. Горгулья смотрит в небо, время стерло ей макушку и некоторые детали на морде, но в ее раскрытой на несколько сантиметров пасти что-то зажато. Я засовываю туда пальцы и достаю кусочек бумажки, зажатый в металлическом кольце.

> …Как-то раз она сочинила для меня сказку и рассовала фрагменты по всему Коронадо: в трещины каменных скамей в саду, под плиты…

Регина.

Трясущимися руками я снимаю кольцо и разматываю бумажку.

> И, достигнув самой вершины, герой встал лицом к лицу с богами и монстрами, пытавшимися преградить ему путь.

Бумажка свертывается обратно, а я смотрю на кольцо, хранившее ее. Это не украшение — слишком оно грубое и толстое. К тому же оно слишком велико, и ни одна девушка не станет носить его на пальце. Тем не менее оно аккуратно отполировано. Кажется, это железо. В холодном, тяжелом металле просверлено отверстие. Как ни странно, на нем ни царапины, словно время его не коснулось. Я осторожно надеваю его на место и отправляю беззвучную благодарность давно погибшей девушке.

Я не могу дать Оуэну больше времени и не могу избавить его от потери.

Но я могу вручить ему это.


— Оуэн!

Я вздрагиваю, когда Коридоры эхом повторяют мой голос.

— Оуэн! — снова зову я, задерживая дыхание и стараясь услышать хоть что-то. Он все еще прячется. Я уже собираюсь проследить его по стенам — хотя в прошлый раз они мне мало помогли — когда вдруг слышу его: тихое, осторожное приглашение.

Напев. Едва различимый, далекий, словно нить воспоминаний, за которую можно ухватиться и пойти по следу.

Я кружу по проходам, позволяя мелодии вести себя, и нахожу Оуэна в укромном закутке. Здесь нет дверей и нет обычного освещения, изливающегося через замочные скважины, поэтому стоит непроницаемая темнота. Неудивительно, что мне не удалось его найти. Я едва могу различить очертания предметов. Сейчас он похож на черную фигуру в серебряной короне, прижавшуюся к стене. Склонив голову, Оуэн напевает и водит пальцем по темной полоске на своей ладони.

Он поднимает голову, и мелодия обрывается.

— Маккензи.

Его голос спокоен, но глаза заметно напряжены, будто он держится из последних сил.

— Мой день уже прошел?

— Еще нет. — Я захожу в его закуток и опускаюсь на пол рядом с Оуэном. — Я тут кое-что нашла. Кажется, твое.

Я протягиваю ему открытую ладонь. Металлическое кольцо, держащее бумажный сверток, слабо поблескивает в темноте.

Он широко распахивает глаза.

— Откуда ты?.. — шепчет он дрожащим голосом.

— Нашла во рту горгульи, — говорю я. — На крыше Коронадо.

Я протягиваю ему свою находку, и когда он, забирая ее, слегка касается моей руки, меня на мгновение охватывают тишина и спокойствие.

Он крутит в руках мой подарок.

— Как тебе…

— Я там теперь живу.

Оуэн прерывисто вздыхает:

— Так вот куда ведут эти двери? — В его голосе сквозит неприкрытая тоска. — Кажется, я с самого начала это чувствовал.

Он достает хрупкую бумажку из кольца и читает в темноте. Я смотрю, как движутся его губы, когда он еле слышно повторяет прочитанное.

— Это из той сказки, — шепчет он, — которую она сочинила перед гибелью.

— О чем была сказка?

Его глаза затуманиваются. У меня не укладывается в голове, что он способен вспомнить подобное. Но тут я вспоминаю о том, что он провел десятилетия во сне. Убийство Регины для него — такая же свежая, болезненная рана, как гибель Бена для меня.

— Это было что-то вроде одиссеи. Она сотворила из Коронадо гигантский мир, с семью этажами, полными приключений. Герой боролся с драконами в пещерах, взбирался по отвесным стенам, заоблачным горам, преодолевал смертельные опасности. — Он тихо смеется, предаваясь воспоминаниям. — Регина могла придумать сказку из ничего. — Он сжимает кольцо и бумажку в ладони. — Могу я оставить это себе, пока день не кончен?

Я киваю, и его глаза светятся надеждой. Прямо как я и хотела. И я ненавижу себя за то, что украду у него эту последнюю искру надежды, но у меня нет выбора. Я должна знать.

— Когда мы встречались в прошлый раз, ты хотел рассказать мне о Роберте. Что с ним было дальше?

Свет гаснет в глазах Оуэна, будто я задула огонек свечи.

— Он сбежал, — цедит он сквозь сжатые зубы. — Ему позволили скрыться. Я позволил. Я был ее старшим братом, и я… — Его голос полон боли, но глаза, глядящие на меня, ясные, трезвые. — Когда я очнулся здесь, то сперва подумал, что попал в ад. Что наказан за то, что не смог найти Роберта, не перевернул мир вверх дном и не разыскал его. За то, что не растерзал его в клочья. А я бы это сделал, Маккензи, я бы это сделал. Он этого заслуживал. Он заслуживал много худшего.

Мое горло сжимает тисками, когда я говорю ему то, что сама слышала бессчетное количество раз:

— Этим ее не вернуть.

— Знаю. Поверь, я это знаю. И я бы сделал намного хуже, — признается он, — если бы знал, что этим можно вернуть ее к жизни. Я бы поменял местами белое и черное, я бы торговал душами. Я бы разнес этот мир на куски. Я нарушил бы любое правило, лишь бы ее вернуть.

У меня болит сердце. Не перечесть, сколько раз я сидела перед ящиком Бена и размышляла, как его разбудить. И не могу отрицать, как часто после встречи с Оуэном я думала, что Бен не сорвется: если Оуэн смог, почему Бен не справится?

— Я должен был ее защищать, — говорит он, — а ее убили из-за меня. — Наверное, он расценивает мое молчание как жалость, потому что добавляет: — Я даже не прошу, чтобы ты меня поняла.

Но все дело в том, что я его понимаю. Слишком хорошо.

— Мой младший брат погиб, — говорю я. Слова сами собой слетают с языка, я не могу ничего поделать. Оуэн не говорит стандартного «мне жаль». Он просто пододвигается ближе, так что мы почти соприкасаемся.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Его убили, — шепчу я, — сбила машина. Водитель скрылся. Я бы все отдала, чтобы заново прожить это утро, чтобы довести Бена до школы, лишние пять минут обнимать его, держать за руку, сделать что-нибудь, чтобы не допустить того, что произошло. Когда он переходил улицу.

— А если бы ты нашла водителя… — начинает Оуэн.

— Я бы его убила. — В моем голосе нет ни тени сомнения.

Воцаряется тишина.

— Каким он был? — спрашивает Оуэн, коснувшись своим коленом моего. Это происходит так просто, словно я обычная девушка, а он — обычный парень, и мы сидим в коридоре — любом, но не в Коридорах, — и я не рассказываю о погибшем брате Историю, которую должна отправить на Возврат.

— Бен? Он был слишком серьезным для своих лет. Ему невозможно было соврать, даже про Санта-Клауса и Пасхального Кролика. Он надевал пластмассовые очки без линз и смотрел на тебя, словно выискивая трещинки. И ни на чем, кроме рисования, не хотел сосредотачиваться. Он был очень одаренный мальчик. И часто меня смешил. — С самой смерти Бена я о нем ни разу так не говорила. — Иногда он мог быть настоящим сорванцом. Ненавидел делиться. Он предпочитал сломать вещь, а не уступить ее. Как-то раз он сломал целую коробку карандашей, потому что я хотела взять один. Будто надеялся, что ими нельзя уже будет пользоваться. А я взяла маленькую пластиковую точилку и заточила все сломанные половинки, так что у каждого оказалось по набору. Они стали вдвое короче, но ими все равно можно было рисовать. Это свело его с ума. — Я невольно смеюсь, и мне сдавливает грудь. — Мне почему-то кажется, что смеяться — неправильно, — шепотом признаюсь я.

— Разве это не странно? Будто после того, как их не стало, ты можешь помнить только хорошее. Но человек — не собрание одних достоинств.

Я чувствую поскребывание букв в кармане, но не обращаю внимания.

— Я ходила к полкам навещать его, — продолжаю я. — Говорила с ним, точнее, с его ящиком, рассказывала о том, что он пропустил. Ничего особенного, конечно. Что-то обычное, прозаическое. Но как бы я ни старалась хранить о нем память, рано или поздно все начинает забываться. Постепенно, деталь за деталью. Иногда мне кажется, что я не открываю ящик и не пытаюсь разбудить его только из-за того, что сознаю: это будет не настоящий Бен. Мне сказали, что в этом нет никакого смысла, потому что он не будет иметь ничего общего с человеком, которого я знала и любила.

— Потому что Истории — это не люди.

Я вздрагиваю:

— Нет. Дело не в этом.

Хотя многие Истории не являются человечными, как сам Оуэн.

— Дело в том, что Истории следуют определенному сценарию. Они срываются. Сознание того, что я могу причинить ему боль, заставить его испытать мучение, а потом все равно отправить на полку, останавливает меня.

Я чувствую, что рука Оуэна зависла над моей. Он ждет, остановлю ли я его. Когда я этого не делаю, он переплетает свои пальцы с моими. Весь мир замирает от его прикосновения. Я запрокидываю голову назад, чтобы она опиралась о стену, и закрываю глаза. Мне нужна эта тишина. Она вытесняет мысли о Бене.

— Я не чувствую, что срываюсь, — говорит Оуэн.

— Потому что ты не срываешься.

— Выходит, это возможно? А что, если…

— Замолчи! — Я высвобождаю свою руку и поднимаюсь.

— Прости меня, — встает он следом. — Я не хотел тебя расстроить.

— Я не расстроена, — говорю я. — Но Бена больше нет. Его невозможно вернуть.

Я говорю это скорее всего самой себе, а не ему. Я отворачиваюсь. Мне нужно идти. Нужно охотиться.

— Подожди, — говорит он и снова берет меня за руку. Меня заполняет тишина, а он показывает мне листок, завернутый в кольцо. — Если найдешь еще записки от Регины, ты принесешь их мне?

Я замираю на выходе из закутка.

— Прошу тебя, Маккензи. Это все, что у меня осталось. Что бы ты отдала за вещь Бена, которую могла бы хранить?

Я вспоминаю о том, как высыпала на кровать содержимое коробки с вещами Бена, как лихорадочно искала хотя бы обрывок, блеклую картинку. Как баюкала дурацкие очки, сохранившие размытое воспоминание.

— Я постараюсь, — говорю я, и Оуэн порывисто обнимает меня. Я вздрагиваю по привычке, но чувствую лишь спокойствие и тишину.

— Спасибо, — шепчет он мне в ухо. От прикосновения его губ к моей коже краска заливает мое лицо. Потом он раскрывает объятия, забирая всю тишину и покой с собой, и отступает в темноту, так что видна только корона серебристых волос. Я заставляю себя уйти на охоту.

Как бы ни было приятно его прикосновение, расхаживая по Коридорам, я думаю совсем о другом. О его словах. Я пыталась избавиться от этих мыслей, но они снова и снова крутились в моей голове.

«А что, если…» эхом повторяет память.

«А что, если…» следует за мной по пятам.

«А что, если…» приходит вслед за мной домой.

## Глава двадцатая

Я выглядываю в холл из-за двери, ведущей в Коридоры, и убеждаюсь, что все чисто. Надев кольцо, выхожу на третий этаж. Мне удалось сократить список на своем листке до двух имен, но их тут же стало четыре. Какие бы технические проблемы ни были у них в Архиве, я надеюсь, что их скоро разрешат. Я безумно устала и не могу думать ни о чем, кроме отдыха.

На стене напротив висит зеркало, и я разглядываю в нем себя, прежде чем пойти домой. Несмотря на усталость, изъевшую меня до костей, несмотря на страх и растерянность, я выгляжу… очень неплохо. Дед всегда говорил, что учит меня «играть в карты», что всегда можно выиграть, если ничего не отразится в моих глазах. Должно быть хоть что-то — морщинка на лбу или сжатые зубы.

Но меня ничто не выдает.

За своим отражением я вижу марину, покосившуюся, словно бушующие на ней волны сдвинули с места раму. Я подхожу и поправляю ее. Картина слегка скрипит, когда я ее двигаю. Кажется, здесь все может рассыпаться от одного сквозняка.

Я возвращаюсь домой. Переступив через порог, замираю в изумлении.

Я готовилась к пустым комнатам, к стопкам объявлений о доставке еды на дом. Но к этому оказалась не готова. Все коробки распечатаны и аккуратно сложены в углу, целлофановые упаковки сложены в мусорные пакеты, а наша квартира стала походить на обычное обитаемое жилье. Мебель собрана и аккуратно расставлена по местам, папа стоит у плиты, помешивая что-то в кастрюльке. На прилавке рядом с ним лежит раскрытая книга, и он делает какие-то пометки на полях, достав из-за уха карандаш. За кухонным столом сидит мама, разложив перед собой образцы с оттенками краски. Судя по всему, она совершила набег на лакокрасочный отдел хозяйственного магазина.

— Ой, привет, Мак! — говорит она, подняв голову.

— Я думала, вы уже все покрасили.

— Мы начали, — говорит папа, сделав очередную пометку в книжке.

Мама качает головой и перекладывает свои образцы.

— Он не вполне подходит, понимаешь? А все должно подходить идеально.

— Тебе звонила Линдси, — говорит папа.

— Как дела с Уэсом? — спрашивает мама.

— Нормально. Он помогает мне с «Божественной комедией».

— Ага, это у них так теперь называется?

— Пап!

Мама хмурится:

— Разве ты не брала с собой книгу, когда уходила?

Я смотрю на свои пустые руки и начинаю лихорадочно вспоминать. Где же я ее забыла? В саду? В студии? У Никса? На крыше? Нет, на крыше ее уже не было.

— Я же тебе говорил, они там не чтением занимаются, — шепчет папа.

— А он такой… своеобразный, — говорит мама.

— Ты еще не видела Мак, когда они вместе. Клянусь, она улыбалась!

— Ты что, действительно готовишь? — пытаюсь я сменить пластинку.

— Не стоит так удивляться.

— Мак, что ты думаешь об этом оттенке зеленого?

— Еда готова.

Я накрываю на стол, силясь понять, почему мне так больно. И где-то в процессе между наливанием воды в стаканы и раскладыванием мяса во фритюре, начинаю понимать. Потому что так живут все нормальные семьи. Мама не выжимает из себя наигранных улыбок, а папа не пытается слиться со своей тенью.

Это нормально. Привычно.

Без Бена.

После моего брата осталась рана, и она начала заживать. И когда она окончательно заживет, его не станет. Разве не этого я хотела — чтобы мои родители перестали бежать от самих себя? Но что, если я сама еще не готова отпустить Бена?

— Ты в порядке? — беспокоится папа. Я поняла, что застыла с вилкой у рта. Мне хочется сказать им четыре коротеньких слова, которые разрушат все. Я скучаю по Бену.

— Маккензи! — зовет мама, и улыбка исчезает с ее лица.

Я моргаю. Я не могу этого сделать.

— Простите, — говорю я. — Я тут подумала…

Думай, думай, думай.

Мама с папой внимательно за мной наблюдают. Я продираюсь сквозь паутину лжи в подсознании, чтобы найти что-нибудь подходящее. Я улыбаюсь, хотя, должно быть, моя улыбка сейчас похожа на болезненную гримасу.

— Мы можем испечь печенье после ужина?

Мама озадаченно хмурит брови, но кивает:

— Конечно. — Она покручивает вилку в руке. — Какое печенье?

— Овсяное с изюмом. Твердое такое.


Когда печенье уже в духовке, я перезваниваю Линдси. Проскользнув в свою комнату, я молча слушаю ее рассказы. Она настраивает гитару и болтает о родителях и каком-то парне в спортзале. Где-то посреди рассказа о новом учителе музыки и о попытках мамы сесть на диету, я решаюсь ее перебить.

— Послушай, Линдс.

— Да!

— Я тут думала. О Бене. Много.

Как ни странно, мы с ней никогда не говорили о Бене. По какому-то молчаливому соглашению он оказался за гранью допустимого. Но я ничего не могу с собой поделать.

— Да? — переспрашивает она. Я слышу тихий стук — она отложила гитару в сторону. — Я думаю о нем постоянно. Прошлым вечером меня попросили посидеть с ребенком, тоже мальчиком. Он хотел рисовать только зеленым карандашом, и ничего другого видеть не желал. И я вспомнила Бена и как он любил рисовать синим карандашом. И невольно улыбнулась, хотя мне хотелось плакать.

Глаза горят. Я протягиваю руку к синему медведю, на носу которого красуются очки.

— Знаешь, — продолжает Линдси, — у меня странное ощущение, что он не ушел, потому что я вижу его во всем окружающем мире.

— Я боюсь, что стала его забывать, — шепчу я.

— Нет, это не так, — уверенно говорит она.

— Откуда ты знаешь?

— Если ты имеешь в виду мелочи — звук его голоса, цвет волос и что-то подобное, то это ничего. Ты это рано или поздно забудешь. Но Бен — это не только волосы, глаза и голос, понимаешь? Он — твой брат. Для тебя он состоит из разнообразных моментов вашей жизни. Ты никогда этого не забудешь.

— Ты что, еще и на философский факультатив записалась? — отшучиваюсь я. Она смеется. Я тоже смеюсь, но не так жизнерадостно, как она.

— Ну, — она снова становится веселой, — как там твой парень с подведенными глазами?


Мне снова снится Бен.

Он лежит на полу в моей комнате, болтая ногами в воздухе, и рисует прямо на деревянных половицах, оставляя капли крови на своих синих монстрах с пустыми глазами. Когда я вхожу, он смотрит на меня, и я вижу, что его глаза совсем черны. Но затем эта чернота отступает и становится просто зрачком в центре его тепло-карих глаз.

Он открывает рот и говорит: «Я не сорвусь», — но его голос затихает, а глаза начинают растворяться в воздухе. Затем лицо. И тело тоже исчезает, словно невидимая рука стирает его ластиком, сантиметр за сантиметром.

Я тянусь к нему, но когда достаю до его плеча, он просто размытая тень.

Очертания.

Набросок.

А затем ничто.


Я сажусь на постели и смотрю в темноту.

Обхватываю руками колени и утыкаюсь в них головой. Не помогает. В груди странная тяжесть, и я не могу избавиться от нее. Она пронизывает меня изнутри. Я снимаю с медведя очки и четыре раза подряд просматриваю хранящееся в них воспоминание. От вида размытой фигуры Бена мне только хуже — она напоминает мне о том, как много я уже забыла. Я надеваю джинсы, обуваюсь и кладу в карман Архивный лист, даже не посмотрев на список.

Я понимаю, что это ужасная идея, но, крадучись по квартире, по холлу и проходя в Коридоры, я молюсь, чтобы в приемной сегодня дежурил Роланд. Заходя в Архив, я надеюсь увидеть его красные кеды, но вместо этого вижу черные кожаные сапоги на высоких каблуках, закинутые на стол. Двери в Архив закрыты. Девушка с волосами, поцелованными солнцем, листает блокнот, сунув ручку за ухо.

— Мисс Бишоп, — окликает Кармен. — Чем я могу вам помочь?

— Роланд здесь? — спрашиваю я.

Она хмурится:

— Извините, но он сейчас занят. Ничего не могу поделать.

— Я хотела увидеть брата.

Она снимает ноги со стола и ставит их на пол. Ее зеленые глаза наполняются печалью:

— Мисс Бишоп, это не кладбище.

Странно, что кто-то такой молодой обращается ко мне так официально.

— Я это знаю, — осторожно возражаю я, стараясь гнуть свою линию. — Я просто надеялась…

Кармен достает ручку из-за уха, отмечает место, над которым работала, затем откладывает книгу и скрещивает пальцы над столом. Каждое ее движение методично и выверено.

— Иногда Роланд разрешает мне навестить его.

У нее на переносице появляется небольшая морщинка:

— Знаю. Но это делу не поможет. Я думаю, вам стоит…

— Пожалуйста, — прошу я. — В моем мире от него не осталось никакой памяти. Я просто хотела бы посидеть у его ящика.

Спустя несколько долгих, бесконечных моментов она берет в руки блокнот и что-то быстро в нем записывает. Мы ждем в молчании, и я рада этому, потому что плохо слышу через свой яростно стучащий пульс. Двери за спиной Кармен открываются, и из них выходит Библиотекарь.

— Мне нужно передохнуть, — говорит Кармен, для убедительности разминая шею. Библиотекарь — Эллиотт, как я помню, — покорно кивает и занимает место за столом. Кармен указывает на двери, и я прохожу в Атриум. Она заходит следом и плотно закрывает за собой двери.

Мы шагаем через зал и поворачиваем в шестое крыло.

— Что бы ты делала, — спрашивает она задумчиво, — если бы я сказала «нет»?

Я пожимаю плечами:

— Наверное, побрела бы домой.

Мы проходим небольшой дворик.

— Я не могу в это поверить.

— А я не могу поверить, что ты сказала бы «нет».

— Почему? — удивляется она.

— У тебя очень грустные глаза, — признаюсь я. — Даже когда ты улыбаешься.

Она колеблется:

— Мисс Бишоп, я, может быть, и Библиотекарь, но даже у нас есть люди, по которым мы скучаем. Которых хотим вернуть. Это очень непросто, быть так далеко от живых и так близко к мертвым.

Я никогда не слышала, чтобы Библиотекари говорили такое. Будто луч света выбился из-под застарелой брони. Мы поднимаемся по короткой деревянной лестнице.

— Но почему вы выбрали такую работу? — спрашиваю я. — Это так необычно. Вы так молоды…

— Для меня это повышение было большой честью, — торжественно и абсолютно бесстрастно говорит Кармен. Я понимаю, что она снова вошла в свою роль, закрыла лицо маской.

— Кого вы потеряли? — не отступаю я.

Кармен улыбается, ослепительно и одновременно горько:

— Я — Библиотекарь, мисс Бишоп. Я потеряла всех.

Я не успеваю ничего ответить, потому что она открывает дверь в большую комнату с красным ковром и креслами по углам. Затем подводит к самой дальней стене с полками. Я протягиваю руку и касаюсь таблички с именем.

> БИШОП, БЕНДЖАМИН ДЖОРДЖ

Я просто хочу его увидеть. Только и всего. Мне необходимо его увидеть. Я прижимаю ладонь к ящику и ощущаю, как меня к нему тянет. Как он мне нужен. Неужели Истории, запертые в Коридорах с осознанием того, что за дверьми скрывается что-то необходимое, ощущают то же самое? Надеются, что стоит им выбраться…

— Что-нибудь еще, мисс Бишоп? — осторожно спрашивает Кармен.

— Могу я на него посмотреть? — молю я. — Хоть одним глазком.

Некоторое время она колеблется, но затем, к моему удивлению, подходит к полкам и достает из кармана тот же ключ, которым обезвредила Джексона Лернера. Золотой, острый и без зубчиков. Она вставляет его в скважину на ящике Бена, и раздается мягкий щелчок. Ящик выдвигается на сантиметр и замирает. Я вся подбираюсь, как пружина.

— Несколько минут, — шепчет Кармен, — не более.

Я киваю, не в силах отвести взгляд от маленького зазора пространства между стеной и раскрытым ящиком. Полоска непроницаемой тени. Я слышу, как уходит Кармен. И тогда я протягиваю руку, хватаюсь пальцами за край ящика и выдвигаю его.

## Глава двадцать первая

Я раскачиваюсь на качелях, переставляя ноги с пятки на носок, а ты вынимаешь мелкие деревянные щепочки из рамы.

— Никому нельзя этого рассказывать, — говоришь ты. — Даже родителям. Даже лучшим друзьям. Даже Бену.

— Но почему?

— Люди ведут себя глупо, когда дело доходит до смерти.

— Я не понимаю.

— Если ты расскажешь кому-нибудь, что есть место, где их любимые матери, братья или дочери еще существуют хоть в каком-то виде, они перевернут мир, чтобы найти их.

Ты задумчиво покусываешь зубочистку.

— Что бы люди ни говорили, ради этого они пойдут на все.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сам бы так сделал. И, поверь, ты тоже.

— Ни за что.

— Может, теперь и нет, ведь ты уже знаешь, что такое История. И знаешь, что я никогда не прощу тебя, если ты попытаешься кого-нибудь разбудить. Но не будь ты Хранителем… Если бы ты думала, что потеряла дорогого человека навсегда, а потом узнала бы, что можешь его вернуть, ты бы вместе со всеми остальными пыталась пробиться через завесу миров, зубами и ногтями прокладывая себе путь, лишь бы освободить его.


У меня в груди вместо сердца кусок льда, разрывающий легкие. Бен лежит в ящике так же, как лежал под простыней в больнице. Только кожа не синяя от гематом. На щеках играет легкий румянец, будто он уснул. И одежда на нем такая же, как в тот день: зазелененные джинсы и черно-красная полосатая футболка, его любимая. Дедушка подарил ему эту футболку в свое последнее лето. Со стороны сердца там нарисован крест, потому что Бен любил торжественно говорить: «Клянусь своим сердцем». Когда дедушка дарил ему эту футболку, я была рядом. Бен носил ее, не снимая, и когда от нее уже начинало вонять, приходилось силком с него ее стаскивать, чтобы положить в стиральную машину. Сейчас она ничем не пахнет. Его руки аккуратно лежат по бокам, и это выглядит так неправдоподобно, потому что Бен любил спать, засунув кулачки под подушку. Но зато я могу увидеть человечка на его левой руке. Это я нарисовала его в то утро.

— Привет, Бен, — шепчу я.

Я хочу прикоснуться к нему, но у меня не поднимается рука. У меня не хватит силы воли убрать ее, если я до него дотронусь. И снова опасная мысль начинает кружиться в голове, выискивая слабые места в моей логике.

Если Оуэн проснулся и не сорвался, почему этого не сможет Бен?

Что, если некоторые Истории не срываются?

Их вынуждают проснуться злоба, беспокойство и страх. Но Бен никогда не боялся, не злился и не беспокоился по пустякам. А сможет ли он проснуться? Может, Истории, которые не просыпаются, потом и не срываются? Но ведь Оуэн проснулся, — раздается голос в моей голове. Если только его не разбудил неизвестный Библиотекарь, который попытался стереть ему память. Может, в этом все дело? Оуэн не срывается, потому что сам не просыпался.

Глядя на распростертое тело Бена, я пытаюсь убедить себя, что это не мой брат.

Если бы я его не увидела, было бы намного легче в это поверить.

В груди разливается боль, но я не могу плакать. Темные ресницы Бена опущены, волосы вьются аккуратными завитками. Я вижу, что один из локонов выбился и, словно сбросив оцепенение, протягиваю руку к его лицу, чтобы убрать непослушный локон.

Я не хотела ничего другого.

Но едва мои пальцы касаются его кожи, Бен распахивает глаза.

## Глава двадцать вторая

Вскрикнув, я отдергиваю руку, но уже слишком поздно. Бен моргает своими большими, теплыми — совсем как у мамы — глазами.

И садится.

— Маккензи? — спрашивает он.

Боль в моей груди уступает место панике. Бешено колотящееся сердце вдребезги разносит спокойствие, которое я должна сейчас демонстрировать.

— Привет, Бен, — выдыхаю я. От шока мне тяжело говорить.

Мой брат оглядывает комнату — ряды полок и ящиков до потолка, полумрак и пыль. Здесь все ему чуждо. Он торопливо свешивает ноги с края ящика.

— Что случилось? — Я не успеваю ответить, потому что он продолжает спрашивать. — А где мама? Где папа? — Он выпрыгивает из шкафа и сопит, нахмурив брови. — Я хочу домой.

Я протягиваю ему руку.

— Тогда пойдем домой, Бен.

Он хочет взять меня за руку, но останавливается. Снова начинает озираться по сторонам.

— Что происходит? — спрашивает он испуганно.

— Пойдем, Бен, — говорю я.

— Где я? — Чернота в его глазах начинает подрагивать. Нет.

— Как я сюда попал? — Он делает маленький шаг назад. Подальше от меня.

— Все будет хорошо, — говорю я.

Он смотрит на меня с выражением, полным паники.

— Расскажи мне, как я попал сюда. — Растерянность. — Это не смешно. — Огорчение.

— Бен, прошу тебя, — мягко говорю я. — Давай просто пойдем домой.

Не знаю, о чем я думаю. Да и могу ли я думать. Я смотрю на него и понимаю только то, что не могу оставить его здесь. Это Бен, а я клялась себе сотни раз, что никому не позволю причинить ему вред. Ни чудовищам под кроватью, ни пчелам во дворе, ни теням в чулане.

— Я не понимаю… — Он запинается. Глаза начинают темнеть. — Я не… Я был…

Этого не должно случиться. Ведь он не сам проснулся. Он не должен…

— А почему… — начинает он.

Я шагаю к нему и опускаюсь на колени, так, чтобы взять его руки в свои. Сжимаю их и пытаюсь улыбнуться.

— Бен…

— Почему ты не рассказываешь мне, что случилось?

Он пристально смотрит на меня. Чернота расползается слишком быстро, съедая теплоту и цвет. Все, что я вижу в его глазах, — отражение своего лица, искаженного от боли и страха, и нежелания верить в то, что он срывается. Оуэн не сорвался. Так почему срывается Бен?

Это несправедливо.

Бен начинает плакать и всхлипывает.

Я его обнимаю.

— Будь сильным для меня, — шепчу я в его волосы, но он не отвечает. Я прижимаю его крепче, словно пытаясь удержать того Бена, что я знала, сохранить его рядом с собой. Но он отталкивает меня с потрясающей для такого маленького тела силой. Я падаю, и пара чьих-то рук ловит меня.

— Отойди! — приказывает поймавший меня человек. Роланд.

Он смотрит на Бена, но слова предназначаются мне. Отодвинув меня в сторону, он шагает к моему брату. Нет, нет, нет, — думаю я, и слово повторяется в моей голове на разные лады, словно тиканье метронома.

Что я наделала?

— Я не…

— Не подходи! — рычит Роланд и опускается на колени перед Беном.

Это не Бен, — думаю я, глядя на Историю. У него пустые черные глаза, а у моего Бена теплые, карие.

Не Бен, — повторяю я, обхватив себя руками, чтобы подавить судороги.

Не Бен, — твержу я, глядя, как Роланд кладет руку ему на плечо и шепчет что-то так тихо, что я не могу услышать.

Не Бен. В руке у Роланда поблескивает металл, и он внезапно втыкает золотой ключ без зубцов прямо в грудь того, кто не был Беном. И поворачивает его.

Не-Бен не издает ни звука и повисает, как тряпичная кукла. Его глаза закрываются, он клюет носом вперед, и Роланд едва успевает подхватить его. Затем быстро берет его на руки и кладет в ящик. С лица брата исчезает боль, тело расслабляется и лежит ровно, словно он крепко спит.

Роланд закрывает ящик, и темнота поглощает тело Не-Бена. Я слышу щелчок замка, и что-то внутри меня разлетается на осколки.

Роланд, не глядя на меня, достает из кармана блокнот:

— Мисс Бишоп, мне очень жаль.

— Роланд, — молю я, — не делай этого!

Он пишет что-то на бумаге.

— Прости меня! — говорю я. — Прости меня, прости меня, пожалуйста, не надо…

— У меня нет выбора, — говорит он, глядя, как карточка на ящике Бена становится красной — метка полок, доступ к которым ограничен.

Нет, нет, нет, — снова метрономом раздается в голове. И каждый новый удар образует трещину.

Я делаю шаг вперед.

— Стой где стоишь! — приказывает Роланд. То ли из-за его резкого тона, то ли из-за того, что мне так больно, я подчиняюсь и не двигаюсь. Прямо перед моими глазами полки начинают меняться местами. С тихим шорохом ящик Бена движется назад, пока его не поглощает стена. Остальные ящики перемещаются, чтобы заполнить пустое место.

Ящика Бена больше нет.

Я падаю на колени, на старый деревянный пол.

— Вставай! — приказывает Роланд.

Мое тело повисло, как тряпка, легкие будто наполнены водой, и сердце бьется с трудом. Я встаю на ватных ногах, и Роланд берет меня за локоть и выводит в пустой холл.

— Кто открыл вам ящик, мисс Бишоп?

Я не выдам Кармен. Она хотела мне помочь.

— Я сама, — говорю я.

— У тебя нет ключа.

— Любой замок можно открыть двумя способами, — бесцветно говорю я.

— Я предупреждал тебя, просил, чтобы держалась подальше! — рычит Роланд. — Я говорил, что нельзя привлекать к себе внимание. Я говорил, что случается с Хранителями, потерявшими свой пост. О чем ты думала?!

— Я не думала, — говорю я. Горло дерет так, будто я плакала весь день. — Мне просто нужно было его видеть…

— Ты разбудила Историю.

— Я не хотела…

— Это не какой-нибудь чертов щенок, Маккензи. И тем более не твой брат. Эта штука в ящике — не твой брат, и ты об этом знаешь.

Под кожей я вся давно пошла трещинами.

— Как ты могла не подумать об этом?! — возмущается Роланд. — Если честно, я…

— Я думала, что он не сорвется!

Он замирает:

— Что?!

— Я подумала… может быть… он не сорвется.

Роланд кладет руки мне на плечи и сжимает их:

— Каждая. История. Срывается.

Только не Оуэн, — шепчет гадкий голосок в моем подсознании.

Роланд отпускает меня:

— Сдай свой лист.

Если у меня в легких оставалось хоть немного воздуха, эти слова выбили из меня последний.

— Что?!

— Твой Архивный лист.

Если мы это сделаем, а она продемонстрирует свою некомпетентность в любом из вопросов, она будет лишена работы. И если она окажется негодной, ты, Роланд, устранишь ее сам.

— Роланд…

— Ты сможешь забрать его завтра утром, когда придешь на разбирательство.

Он же обещал, что не станет этого делать. Я ему доверяла… Но что я сделала с его доверием? Я вижу, как ему больно. Дрожащей рукой я достаю лист из кармана и передаю ему. Забрав его, Роланд шагает к двери, но я не могу найти в себе силы, чтобы двинуться с места.

— Мисс Бишоп.

Мои ноги словно гвоздями прибиты к полу.

— Мисс Бишоп!

Этого не должно было случиться. Я просто хотела увидеть Бена, а теперь…

— Маккензи, — говорит Роланд, и я заставляю себя следовать за ним.

Я шагаю по лабиринту полок. Здесь больше нет тепла и покоя. С каждым моим шагом трещины множатся и разрастаются. Роланд проводит меня через Атриум в приемную, где за столом с прилежным видом сидит Эллиотт.

Роланд поворачивается ко мне, злость на его лице сменяют усталость и разочарование.

— Иди домой, — говорит он.

Я тупо киваю. Он отворачивается, уходит в Атриум и скрывается за полками.

Эллиотт поднимает голову и с любопытством смотрит на меня.

Я чувствую, что вот-вот развалюсь на куски.

С трудом выйдя за дверь, я отправляюсь в Коридоры, где полностью растворяюсь в боли.


Как мне плохо!

Хуже, чем когда-либо. Хуже, чем если бы меня порезали ножом. Я не знаю, как избавиться от этого ощущения. Я должна это сделать, иначе сойду с ума.

Я даже не могу дышать.

Не могу…

— Маккензи!

Я оборачиваюсь и вижу, что в центре прохода стоит Оуэн и смотрит на меня своими синими глазами, озадаченно нахмурив лоб.

— Что стряслось? — спрашивает он.

Все, связанное с ним, такое спокойное, надежное, стабильное. Моя боль перерастает в жгучую злобу. Я изо всех сил отталкиваю его.

— Почему ты не сорвался?! — кричу я.

Он не отбивается, даже рефлексивно. Не пытается убежать, и единственное, что выдает его чувства, — слегка сжатые зубы. Я хочу вывести его из себя. Заставить сорваться. Он должен. Потому что сорвался Бен.

— Почему, Оуэн?

Я снова толкаю его. Он делает шаг назад.

— Что делает тебя таким необыкновенным? Таким особенным? Бен сорвался. Он сорвался сразу, а ты сидишь здесь целыми днями и остаешься самим собой. Это несправедливо!

Я снова толкаю его, и он упирается спиной в стену.

— Это несправедливо!

Я хватаю его за грудки, и меня потихоньку начинает заполнять его тишина. Но этого недостаточно, чтобы избавить меня от боли. Я все еще разваливаюсь на куски.

— Успокойся. — Оуэн берет мои руки в свои и прижимает их к груди. Тишина уплотняется и начинает окутывать меня.

Я чувствую, что у меня мокрое лицо, но не помню, что плакала.

— Это несправедливо!

— Мне очень жаль, — шепчет он. — Прошу тебя, успокойся.

Я не хочу больше чувствовать эту боль. Мне нужно избавиться от нее, иначе я не смогу жить. Вся эта злоба, чувство вины и…

И тут Оуэн целует меня в плечо:

— Мне очень жаль, что с Беном не получилось.

Тишина захлестывает меня как цунами, унося с собой весь негатив.

— Прости меня, Маккензи.

Я замираю. Его губы снова касаются моей кожи, и тишина разрастается у меня в голове. По телу разливается жар и легкое покалывание, все плохие мысли отступают. Он уже целует мою шею, затем щеки, и каждый раз, когда он прикасается ко мне, жар и тишина усиливаются, гася боль, вину и злобу и оставляя только чувство тепла и покоя. И желание. Он проводит губами по моей щеке и слегка отстраняется, внимательно глядя на меня бездонными синими глазами. Его губы всего в сантиметре от моих. И когда наши губы сближаются, я не ощущаю ничего, кроме его всепобеждающего прикосновения. Никаких мыслей о том, плохо это или хорошо, никакой боли, ничего. Ничто из окружающего мира не способно пробраться в наш кокон.

— Прости меня, М.

М. Это выбивает землю у меня из-под ног. Я думала, этого коротенького слова никто не поймет. Просто М. Не Маккензи. Не Мак. Не Бишоп. Не Хранитель.

Это то, о чем я мечтала. То, чего хотела. Я не хочу быть девушкой, которая нарушила все правила, разбудила мертвого брата и все разрушила…

Я закрываю пробел. Притягиваю Оуэна к себе.

У него нежные, но сильные губы. Он целует меня увереннее, и тишина разрастается, вытесняя все остальное из моего подсознания. Затапливая меня.

Потом он отстраняется, отпускает мои руки, забирая тишину с собой, и все снова возвращается, слишком болезненно, слишком громко. Я тяну его к себе и прижимаюсь к нему всем телом. Он целует меня так, что у меня перехватывает дыхание и пропадают все мысли.

Затем Оуэн делает шаг вперед, прижимает меня к стене и буквально затапливает тишиной, приходящей с его горячими поцелуями. Я позволяю этой тишине поглотить меня, вытеснить все вопросы и сомнения, Истории, ключи, кольца и прочую чушь. Под его поцелуями и прикосновениями я просто М. И просто М. отражается в его синих глазах, перед тем как он закрывает их и целует меня все более страстно. Время останавливается, и мы растворяемся друг в друге.

## Глава двадцать третья

Я не могу остаться здесь навечно, хоть я и таю от прикосновений Оуэна. В конце концов я неохотно отстраняюсь, и, собрав все силы, ухожу.

Я не в состоянии охотиться, поэтому остаток ночи просто брожу по Коронадо, расхаживаю по этажам в поисках подсказок и воспоминаний, пытаясь читать стены — в надежде, что хоть что-нибудь эти люди из Архива упустили. Но тот год, как швейцарский сыр, полон дырок и пробелов. Я проматываю картинки, нащупываю все новые и новые нити, но обнаруживаю только немую черноту и размытые изображения. Квартира Эллинга заперта, и тогда я отправляюсь на южную лестницу, с которой упала Элейн, а затем пересиливаю себя и рискую зайти в лифты, где убили Лайонела. И не нахожу ничего, кроме следов стертого прошлого. Что бы здесь ни случилось, кто-то неизвестный сделал все, чтобы замести следы.

У меня заболели глаза, но, уже потеряв надежду найти какие-либо подсказки, я продолжаю по инерции искать. Я должна. Каждый раз, стоит мне остановиться, мысли о Бене и о том, что я могу потерять его навсегда, начинают одолевать меня в сочетании с воспоминаниями о том, что я использовала Оуэна, чтобы заглушить боль и обрести тишину. Поэтому я спешу вперед.

Я решила найти продолжение сказки Регины.

Надеясь приглушить головную боль, я надеваю кольцо и ищу обычным способом, как все остальные люди, радуясь, что могу отвлечься, заглядываю на полки и в ящики. Прошло уже шестьдесят лет, и шансы найти что-нибудь стремятся к нулю. Обыскиваю студию в поисках тайников и перебираю половину книг. А потом вспоминаю, что Оуэн говорил что-то о трещинах в камнях. Понимая, что здесь бумага выжить не могла, я обшариваю заросшие мхом камни сада и попутно наслаждаюсь тишиной перед восходом солнца.

Я заглядываю за прилавок и поднимаю простыни на старой мебели кафе, стараясь не задеть свежевыкрашенные стены. Начинает всходить солнце. И когда я уже собираюсь отказаться от поисков, я обращаю внимание на каменную розу на мраморном полу. Сейчас она прикрыта пленкой, чтобы ее снова не заляпали. В трещинах камней и под плитами, говорил Оуэн. Это мне вряд ли поможет, но я опускаюсь на пол и снимаю с розы пленку. Она огромная, почти метр в ширину, и каждый лепесток размером не меньше моей ладони. Я вожу рукой по инкрустированной поверхности, пожелтевшей от времени. И чувствую, что в самом центре картинки лепестки слегка движутся под моей тяжестью. А один, кажется, свободно входит и выходит.

Сердце екает, когда мне удается подцепить лепесток и вынуть его. Тайник представляет собой небольшую нишу, выстланную белой тканью. И там, придавленный узким металлическим стержнем, лежит обрывок сказки Регины.

Бумага уже пожелтела, но не истлела, надежно защищенная в каменном укрытии. Я разворачиваю ее на утреннем свету.

> Красные камни подвинулись и образовали гигантский лестничный пролет уводящий далеко наверх. И герой пошел туда.

Очевидно, что все фрагменты перепутаны. В предыдущем отрывке говорилось о богах и монстрах, встретивших героя на вершине. Этот рассказывает о том, что было раньше. Но что должно произойти потом?

Я переключаюсь на металлический стержень, лежавший вместе с запиской. Это вещица с карандаш толщиной, но вполовину короче и так же заостренная с одной стороны. С тупой стороны в ней проделан желобок. Интересно, он из того же сплава, что и кольцо, которое я нашла в прошлый раз?

На один короткий момент я задумываюсь о том, чтобы вернуть записку на место и оставить ее гнить здесь. Мне кажется несправедливым, что у Оуэна осталась память о Регине, в то время как у меня ничего не осталось от Бена.

Но как бы ни было ужасно то, что Бен сорвался, а Оуэн нет, Оуэн ни в чем не виноват. Он — История, а я — Хранитель. Он не мог знать, что произойдет, и это я сама решила разбудить брата.

Солнце уже встало. Сегодня разбирательство по моему делу. Засунув бумажку и стержень в карман, я иду домой.

Папа уже встал, и я говорю, что ходила на пробежку. Не знаю, верит ли он. Он говорит, что я выгляжу усталой, и я с ним соглашаюсь. Приняв душ, я вяло провожу ранние утренние часы, стараясь не думать о разбирательстве, о том, что меня могут признать негодной и я потеряю все. Я помогаю маме возиться с образцами краски, упаковываю половину овсяного печенья с изюмом для Никса и придумываю неубедительный повод, чтобы уйти. Но маму он совершенно не смущает — она полностью поглощена подбором оттенка: не подходит, не очень подходит, наверное, подходит — и просто кивает. Я замираю на пороге, глядя, как она работает, слушая, как папа говорит в соседней комнате по телефону. Я пытаюсь запомнить все до того, как, потому что не знаю, как все будет выглядеть после.

И ухожу.

Я срезаю путь через Коридоры, и воспоминания о прошедшей ночи накрывают меня с головой: влажный воздух, едва различимые вздохи и шорохи. Ощущение покоя. И пока меня снедает паника, я понимаю, что мне снова хочется раствориться в тишине. Но это невозможно. Есть еще кое-что важное.

Я нахожу наш закуток. Оуэн ждет меня там, и я вкладываю записку и металлический стержень в его ладонь, задержавшись ровно настолько, чтобы хватило на один долгий поцелуй и момент блаженной тишины. Оказавшись на пороге Архива, я совершенно теряюсь. Страх съедает меня с головой.

Не знаю, чего ожидать — толпу Библиотекарей, готовых отобрать у меня ключ и кольцо, или некую Агату, обвиняющую меня в некомпетентности и готовую стереть у меня из памяти дело моей жизни, трибунал или линчевание.

Я не думала, что за столом, как ни в чем не бывало, будет сидеть Лиза. Она меряет меня взглядом поверх очков в роговой оправе и спрашивает, что мне угодно.

— Роланд здесь? — нервно спрашиваю я.

Она возвращается к работе.

— Он говорил, вы должны зайти.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Больше он ничего не сказал?

— Попросил впустить вас. — Лиза выпрямляется. — Все в порядке, мисс Бишоп?

В приемной стоит тишина, и я боюсь, Лиза услышит, как бешено бьется мое сердце. Я сглатываю и с усилием киваю. Он ей ничего не сказал. И тут в приемную врывается Эллиотт, и я замираю, испуганная, что сейчас он ей все расскажет и уведет меня на разбирательство. Но, склонившись к ней, он говорит только одно:

— Третий, четвертый, шестой и с десятого по четырнадцатый. — Лиза тяжело вздыхает. — Понятно. Убедись, что они все вычеркнуты.

Я хмурюсь. Так вот что за технические проблемы!

Эллиотт уходит, и Лиза смотрит на меня так, словно уже позабыла, что я здесь.

— Единицы, — говорит она, имея в виду первое крыло, первый коридор и первую комнату. — Сможете добраться сами?

— Думаю, справлюсь.

Она кивает и раскрывает на столе сразу несколько массивных фолиантов. Я иду в Атриум. Посмотрев на сводчатый потолок и витражи, я задумываюсь — удастся ли мне когда-нибудь испытать здесь такой же покой, как и раньше? Представится ли мне шанс?

Вдали раздается грохот, за которым следует долгое эхо. Я подскакиваю от неожиданности и в дальнем конце Атриума замечаю Патрика. Услышав шум, он вскакивает, спешит в ближайшее крыло и плотно прикрывает за собой двери. Я прохожу мимо стоящей у полок Кармен, которая коротко кивает, увидев меня.

— Мисс Бишоп, — говорит она. — Вернулись так скоро?

На мгновение я останавливаюсь и растерянно смотрю на нее. Я думала, все мои грехи написаны у меня на лице, но, судя по тону, она ничего не подозревает. Неужели Роланд ей ничего не сказал?!

— Зашла поговорить с Роландом, — говорю я наконец так непринужденно, как только могу. Она указывает мне направление, и я сворачиваю в первое крыло, затем в первый коридор и останавливаюсь перед дверью в первую комнату. Она закрыта, и я прижимаю кончики пальцев к древесине, собирая остатки сил и храбрости, прежде чем отправиться на гибель.

Когда я вхожу, на меня смотрят две пары глаз: одни серые, очень строгие, и другие — теплого коричневого оттенка с прожилками.

На столе посреди комнаты примостился Уэсли.

— Я уверен, вы двое хорошо знакомы, — говорит Роланд.

Я собираюсь соврать, ведь Хранители работают в одиночку и не должны знакомиться друг с другом. Но Уэс кивает:

— Привет, Мак.

— Что он тут делает? — не выдерживаю я.

Роланд решает прояснить ситуацию:

— Мистер Айерс будет помогать тебе работать на твоей территории.

Я поворачиваюсь к нему:

— Ты решил найти мне няньку?

— Эй, полегче! — Уэс соскакивает со стола. — Мне больше по душе термин «партнер».

Я хмурюсь:

— Но только Отряды работают в паре.

— Я решил сделать исключение, — говорит Роланд.

— Ладно тебе, Мак, — встревает Уэсли. — Это будет здорово.

Я вспоминаю об Оуэне, притаившемся в сумраке Коридоров, но выбрасываю эту мысль из головы.

— Роланд, но почему?

— Ты же заметила, как подскочило количество Историй на твоей территории.

Я киваю:

— И возраст сильно изменился. Лиза и Патрик говорили, у вас небольшие технические проблемы.

Роланд скрещивает руки на груди:

— Это называется обрушение.

— Мне кажется, обрушение — это вовсе не небольшая техническая проблема.

— Вы замечали, какую тишину поддерживают в Архиве? И знаете почему?

— Потому что Истории просыпаются, — говорит Уэсли.

— Именно. Когда слишком шумно и стоит суета, те, кто спит некрепко, начинают пробуждаться. Чем больше шума, тем больше суеты и больше Историй. Так могут проснуться даже самые спокойные и стабильные.

Это объясняет присутствие взрослых Историй на моей территории.

— Обрушение происходит, когда просыпающиеся Истории будят остальных, и так до бесконечности. Эффект домино. Все больше и больше, пока процесс не остановят.

— Или все окончательно обрушится.

— Как только это началось, мы приняли меры и стали вычеркивать целые комнаты. В первую очередь более беспокойных. Этого должно было хватить. Обрушение начинается с одного места, как возгорание, и у него есть ядро. Если следовать логике, затушив самую жаркую часть, ты обезвреживаешь и вторичные очаги возгорания. Но здесь это не сработало. Каждый раз, стоит нам разобраться с проблемой, как новое обрушение происходит в совершенно неожиданном месте.

— Это выглядит не очень естественно, — замечает Уэс.

Роланд многозначительно смотрит на меня. Потому что сейчас это не естественный процесс, а дело чьих-то рук.

Неужели кто-то вызвал обрушение, чтобы отвлечь нас от стертых Историй? Или чего-нибудь пострашнее? Мне хочется спросить, но, судя по тону Роланда, я не могу задавать лишних вопросов при Уэсе.

— А Коронадо, — продолжает Роланд, — сейчас пострадал намного больше остальных территорий. Так что, Маккензи, до тех пор пока эта небольшая техническая проблема не решена и количество Историй не сократилось, Уэсли будет помогать тебе на твоей территории.

Я ничего не понимаю. Я пришла сюда, чтобы распрощаться с работой, с самой собой, а вместо этого мне нашли партнера.

Роланд протягивает мне Архивный лист.

— Ваш лист, мисс Бишоп.

Я беру его, не сводя с Роланда взгляда. Что же насчет прошлой ночи? Насчет Бена? Но я знаю, эти вопросы не стоит задавать вслух. И вместо этого спрашиваю другое:

— Что-нибудь еще?

Роланд некоторое время пристально смотрит на меня и достает что-то из кармана. Сложенный вчетверо черный платок. Взяв его, я чувствую неожиданную тяжесть. В него что-то завернуто. Развернув платок, я вытаращиваю глаза.

Это ключ.

Не простой медный ключик, какой я ношу на шее, и не тонкий, изящный и золотой, каким орудуют Библиотекари, а большой, тяжелый и холодный. Темная, почти черная вещица с острыми зубцами, проеденными ржавчиной. Меня осеняет догадка. Я уже видела этот ключ и держала его в руках.

Уэсли изумленно смотрит на нас.

— Это что, ключ Отряда?

Роланд кивает:

— Когда-то он принадлежал Энтони Бишопу.


— А почему у тебя два ключа? — спрашиваю я.

Ты смотришь на меня с таким удивлением, будто не ожидал, что я замечу второй шнурок у тебя на шее. Затем снимаешь один через голову и протягиваешь мне. Шнурок сильно натянулся под весом металла. Я беру его в руки и разглядываю. Ключ ледяной на ощупь и странно красивый. С одной стороны у него небольшая ручка, а с другой — острые зубцы. Не могу себе представить замок, к которому должен подойти этот ключ.

— Для чего он? — Я взвешиваю его на ладони.

— Это ключ Отряда, — говоришь ты. — Когда История выбирается во Внешний мир, ты должен вернуть ее как можно скорее. Отряд не может тратить время на поиски подходящей двери в Коридоры. Этот ключ превращает любую дверь в выход в Архив.

— Любую дверь?! — изумляюсь я. — Даже входную дверь в дом? Или дверь в мою комнату? Или дверь в стене, которая вот-вот обрушится?

— Любую. Ты просто вставляешь ключ в скважину и поворачиваешь. Налево — к Библиотекарям, направо — на Возврат.

Я провожу пальцем по острым зубцам.

— Я думала, ты ушел из Отряда.

— Ушел. Просто еще не успел вернуть им ключ.

Я протягиваю руку с ключом, представляя себе, что передо мной дверь с замком, и уже собираюсь повернуть его в воздухе, когда ты хватаешь меня за запястье. Твой шум накрывает меня волной — шепот голых деревьев зимним вечером, гул далекой грозы.

— Аккуратнее, — предупреждаешь ты. — Ключи Отряда очень опасны. Они способны разорвать швы между мирами и выпустить тебя куда угодно. Нам просто нравится думать, что мы можем контролировать поток этой страшной силы поворотом вправо или влево, но эти ключи способны проедать дыры в пространстве. Как-то раз я случайно сделал подобное, и меня чуть не затянуло в эту дыру.

— Как?

— Ключи Отряда очень сильны и обладают, назовем это, скажем, собственной хитростью. Если ты оставишь ключ на весу, а не вставишь его в скважину, и сделаешь полный оборот, он проделает дыру в другой мир, плохую дверь, ведущую в никуда.

— Если она никуда не ведет, — говорю я, — в чем тогда опасность?

— Дверь, ведущая в никуда, и дверь, никуда не ведущая, — это разные вещи, Кензи. Дверь, никуда не ведущая, — пустышка. Дверь, ведущая в никуда, — большая опасность. — Ты забираешь ключ и вешаешь его на шею. — Она уводит в пустоту.

Я смотрю на ключ как загипнотизированная:

— А что он еще может?

— Много всего.

— Например?

Ты хитро улыбаешься:

— Вот станешь членом Отряда и все узнаешь.

Я закусываю губу:

— Послушай, деда…

— Что, Кензи?

— Если ключи Отряда такие мощные, разве в Архиве не замечают, если они пропадают?

Ты садишься и пожимаешь плечами:

— Иногда возникает путаница. Иногда вещи пропадают. Никто его не хватится.


— Дед отдал тебе этот ключ? — спрашиваю я. Мне всегда было интересно, куда же он пропал.

— А мне тоже дадут ключ Отряда? — подскакивая от нетерпения, спрашивает Уэсли.

— Вам придется делить один на двоих, — говорит Роланд. — Архив следит за ними, и если что, пропажу сразу заметят. Единственная причина, по которой не хватятся этого ключа…

— То, что его так и не нашли, — договариваю я.

Роланд едва заметно улыбается:

— Энтони держал его при себе так долго, как только мог, а потом вернул мне. Я так и не включил его в инвентарный список, так что в Архиве ключ значится как пропавший.

— Почему ты решил отдать его именно сейчас? — спрашиваю я.

Роланд потирает глаза:

— Обрушение распространяется с опасной скоростью. Чем больше Историй проснется, тем больше выйдет в Коридоры. Ты должна быть готова.

Я смотрю на ключ, тяжелый от воспоминаний.

— Эти ключи приводят нас в Архив и сюда же возвращают. Но дед говорил, что они могут использоваться и для другого. Если я заберу его и буду действовать как член Отряда, мне нужно знать, что он имел в виду.

— Не стоит расценивать этот ключ как символ повышения, мисс Бишоп. Им можно пользоваться только в случае крайней необходимости. И передвигаться с его помощью можно только в Архив или из него.

— А куда еще я могу отправиться?

— О, ты сейчас о коротких ходах? — оживляется Уэсли. — Тетя Джоан рассказывала мне. Существуют двери, но ведущие не в Архив и не в Коридоры. Они просто ведут в другие места во Внешнем мире. Просто дыры, проделанные в пространстве.

Роланд смотрит на нас испепеляющим взглядом и вздыхает:

— Ходы используются Отрядом в случае, если необходимо молниеносно переместиться из одного места в другое. Некоторые позволяют преодолеть несколько кварталов. Другие приведут на другой край города.

Уэс кивает, а я хмурюсь:

— Почему я ни одного не видела? Даже со снятым кольцом.

— Уверен, видела, просто не знала, на что смотришь. Ходы имеют искусственное происхождение: это действительно дыры в пространстве. Они не похожи на двери, просто что-то не то ощущается в воздухе, и твои глаза соскальзывают сами собой. Члены отряда приучаются смотреть туда, куда не хотят смотреть их глаза. Но для этого требуются время и тренировки, а у вас нет ни того, ни другого. Годы требуются для того, чтобы запомнить, куда ведут эти ходы. И это только одна из более чем дюжины причин, по которым вы не должны использовать ключ в подобных целях. Это понятно?

Я заворачиваю ключ в платок, убираю его в карман и киваю. Роланд нервничает, и это неудивительно: если ходы ощущаются как бреши в пространстве, — а дед говорил мне, что произойдет, если повернуть ключ в воздухе, — следовательно, опасность того, что ты прорвешь дыру в бездну, очень велика.

— Держаться вместе, не баловаться с ключом, не искать ходы, — загибает пальцы Уэс, подсчитывая полученные инструкции.

Мы собираемся уйти.

— Мисс Бишоп, — зовет меня Роланд, — пару слов наедине.

Уэсли уходит, а я замираю, ожидая наказания. Роланд молчит, он ждет, пока за Уэсом закроются двери.

— Мисс Бишоп, — он старается не смотреть на меня, — мистеру Айерсу известно про обрушение. Но ему не известно об истинной причине происходящего. Ты должна молчать и держать подробности нашего расследования при себе.

Я киваю:

— Это все, Роланд?

— Нет, — говорит он уже тише. — Открыв ящик Бена, ты нарушила закон Архива и лишилась моего доверия. Я могу один раз закрыть глаза на твой проступок, но если еще хоть раз сделаешь подобное, ты лишишься работы, и я сам, лично, сотру тебе память. — Он останавливает на мне взгляд жестких серых глаз. — Вот теперь все.

Я киваю, глядя в пол, чтобы он не прочел по моим глазам, как мне больно. Сделав глубокий вдох, я киваю еще раз и ухожу.

Уэсли ждет меня у входа в Архив. Эллиотт сидит за столом и что-то яростно строчит. Он даже не поднимает головы, когда я выхожу, хотя не так часто можно встретить двух Хранителей вместе.

У Уэса, похоже, голова закружилась от успехов.

— Смотри! — радостно говорит он, протягивая мне свой Архивный лист. На нем значится имя какого-то ребенка. — Вот это мой. — Он переворачивает листок и показывает мне список из шести имен на другой стороне. — А вот это — твой. Одна голова — хорошо, а две — еще лучше.

— Уэсли, ты слышал? Это не игра.

— Это не значит, что нам не удастся повеселиться. И смотри сюда.

Он постукивает по центру моего листка, где выделяется одно имя.

> Дина Блант, 33.

Я вздрагиваю, понимая, что рискую встретить еще одного Убийцу Хранителей. Воспоминания еще свежи. Но Уэсли выглядит на удивление довольным.

— Вперед, мисс Бишоп. — Он протягивает мне руку. — Пойдемте на охоту.

## Глава двадцать четвертая

Уэсли Айерс невыносимо, приторно мил.

— И тогда этот шестилетний дикарь пытается сбить меня с ног…

Слишком болтлив.

— …а ведь он совсем маленький, и вдвое ниже меня. Так что дело кончается тем, что он со всей дури бьет меня по коленям…

Слишком энергичен.

— …то есть ему всего шесть, но эти футбольные кеды с шипами…

А это означает лишь одно.

— Он рассказал тебе все, — говорю я.

Уэсли сдвигает брови, но продолжает улыбаться:

— Ты вообще о чем?

— Роланд тебе все рассказал, не так ли? Что у меня погиб брат.

Его улыбка понемногу блекнет, и он кивает.

— Я уже и так знал, — признается он. — Я увидел его, когда твой отец взял меня за плечо. Потом — когда ты пыталась отмутузить меня в Коридорах. Я не лез в голову твоей мамы, но все видно по ее лицу и сквозит в каждом шаге. Я ничего не выискивал, Мак. Он прямо на поверхности. Этим отмечена вся ваша семья.

Я не знаю, что сказать. Мы стоим посреди Коридоров, и притворство и неискренность сползают с меня, как шелуха.

— Роланд сказал, что произошел какой-то инцидент. Что он больше не хочет оставлять тебя одну. Я не знаю, что приключилось. Но я хочу, чтобы ты знала — теперь ты не одна.

Глаза горят от непролитых слез, и я сжимаю зубы, глядя себе под ноги.

— Ты держишься? — спрашивает он.

Ложь уже вертится у меня на языке, но я отбрасываю ее прочь:

— Нет.

Уэс опускает взгляд.

— Знаешь, я как-то подумал, что когда мы умираем, то лишаемся всего. — Он шагает по проходу, продолжая говорить, и мне приходится плестись за ним. — Вот что больше всего пугало меня в смерти: не факт, что ты больше не сможешь жить, а то, что ты лишишься всего, что собирал всю свою жизнь: всех знаний, всех воспоминаний. Но когда тетя Джоан рассказала мне об Архиве и Историях, все изменилось. — Он замирает на повороте. — Архив значит, что прошлое никогда не будет забыто. Не будет утеряно. И знание это освобождает, придает сил. Позволяет смотреть в будущее с надеждой. И к тому же нам нужно писать свои собственные Истории.

— Боже мой, какая банальность!

— Знаю, мне стоит попробовать писать тексты к поздравительным открыткам.

— Не уверена, что там будет раздел, посвященный сантиментам об Историях.

— Вот незадача!

Я улыбаюсь, но говорить о Бене мне не хочется.

— Твоя тетя Джоан. Это она тебя обучила?

— Технически она моя двоюродная бабушка. Дама с голубыми волосами… известная как Джоан Петрарк. Она — страшная женщина.

— Она еще жива?

— Ага.

— Но она передала тебе свою работу. Значит, она лишилась всех полномочий?

— Не совсем. — Он колеблется и прячет от меня взгляд. — Пост может быть передан по наследству, если существующий Хранитель недееспособен. Тетя Джоан несколько лет назад сломала ногу. Пойми меня правильно, она кому угодно сто очков вперед даст. Быстрая, как молния, даже со своей тростью. У меня даже шрамы остались как вещественное доказательство. Но после несчастного случая она передала работу мне.

— Наверное, это классно, когда есть возможность с кем-то поговорить об этом. Просить помощи или совета. Слушать ее байки.

У Уэсли грустно вытягивается лицо.

— Вообще-то… все не совсем так.

Я чувствую себя идиоткой. Конечно, она ведь ушла из Архива. Значит, ее отформатировали и стерли воспоминания.

— После того как передала мне свой пост, она все забыла. — Его глаза полны боли, и эта боль мне знакома. Может, я не способна паясничать, как Уэс, но я понимаю его чувство одиночества. Нелегко приходится, когда тебя окружают люди, которым не дано узнать, но если у тебя был кто-то подобный и ты его потерял… Неудивительно, что дед хранил свой титул до самой смерти.

Уэс выглядит потерянным, и я не знаю, как привести его в чувство. Но мне и не приходится этого делать. Вместо меня это делает История. Вдали раздается звук, и, словно по мановению волшебной палочки, Уэсли снова улыбается. В его глазах появляется задорный огонек, похожий на неутолимый голод, который я вижу в глазах Историй. Уверена, иногда он выходит в Коридоры просто чтобы подраться.

Звук повторяется. Миновали те дни, когда мы должны были шляться по Коридорам, выискивая Истории. Теперь они находят нас сами.

— Что ж, похоже, ты давно мечтал здесь поохотиться, — говорю я. — Думаешь, ты к этому готов?

Уэсли галантно кивает:

— После вас.

— Супер! — говорю я, с хрустом разминая пальцы. — Старайся держать руки при себе, чтобы я могла сосредотачиваться на работе, а не отмахиваться от этой жуткой рок-музыки, исходящей от тебя.

Он изумленно поднимает брови:

— Мой звук похож на рок-группу?

— Не думай о себе так много. На рок-группу, которую закидали тухлыми помидорами.

Он улыбается еще шире:

— Потрясающе. И, если уж на то пошло, ты звучишь как гроза. И если безупречная игра моей рок-группы тебя отпугивает, учись ее приглушать.

Мне не хочется признавать, что я не умею и не знаю как, поэтому я усмехаюсь. Мы снова слышим Историю — она стучит кулаком по двери. Я снимаю ключ с шеи и несколько раз обматываю шнурок вокруг запястья, пытаясь унять бешено стучащее сердце.

Надеюсь, это не Оуэн. Эта мысль неожиданна для меня самой. Не могу поверить, что сейчас я готова встретиться еще с одним Хупером вместо того, чтобы возвращать Оуэна. Хотя это никак не может быть Оуэн. Он ни за что не станет шуметь, если только не начал срываться. Может, стоило рассказать о нем Уэсли, но Оуэн тоже является частью расследования и попадает в категорию вещей, о которых мне не позволено говорить. Однако если Уэс найдет Оуэна, или наоборот, как я смогу объяснить, что эта История мне нужна, что я защищаю его от Архива, что он — ключ к разгадке преступления? (И ничего больше, повторяю я, не веря самой себе.)

Я не смогу этого объяснить.

Придется надеяться, что Оуэн сообразит держаться от меня подальше.

— Расслабься, Мак, — говорит Уэсли, по-своему истолковав мое напряжение. — Я буду тебя защищать.

Я от души смеюсь:

— Точно. Ты и твои колючие волосы спасете меня от злых монстров.

Уэс достает из кармана куртки цилиндр, встряхивает его, и цилиндр превращается в посох.

Я смеюсь:

— Я и забыла про твою палку! Неудивительно, что тебя заломал шестилетний мальчик. Ты выглядишь так, будто готов разбить пиньяту.[5]

— Это посох бо.

— Это палка. Лучше убери ее. Большинство Историй уже и так напугано, Уэс. Ты только все испортишь.

— Ты говоришь о них так, будто они живые люди.

— А ты говоришь так, будто они ими не были. Убери палку, сказала!

Уэсли ворчит, но складывает посох и прячет его в карман.

— Твоя территория, — уступает он, — твои правила.

Снова раздается стук и тихое: «Эй, есть кто-нибудь?» Мы поворачиваем за угол и останавливаемся.

В тупике стоит девочка-подросток с рыжими волосами и с ногтями, покрытыми синим облупившимся лаком. Она изо всех сил колотит по двери кулаком.

Уэсли подходит к ней, но я останавливаю его взглядом. Она резко оборачивается и смотрит на меня глазами, заполненными чернотой.

— Мэл, — говорит она. — Бог мой, как ты меня напугала!

Она на взводе, но ведет себя не враждебно.

— Я сама еле держусь. Здесь страшно, — пытаюсь я подыграть.

— Где ты была? — резко спрашивает она.

— Искала выход, — говорю я. — И кажется, один нашла.

Она с облегчением смотрит на меня:

— Вовремя. Показывай где.


— Видишь? — говорю я, опираясь на дверь на Возврат, за которой скрылась девочка. — И никакой палки не понадобилось.

Уэсли улыбается:

— Впечатляет.

И тут кто-то страшно кричит.

Один из тех криков, какие можно услышать только в психбольнице. Животный, отчаянный.

Мы идем назад, выходим на т-образный перекресток, поворачиваем направо и оказываемся в одном холле с неизвестной женщиной. Она очень худа. Коротко стриженную голову она склонила набок и стоит к нам спиной. Судя по сумасшедшему крику, который мы слышали, она, без сомнения, взрослая. Значит, перед нами Дина Блант, 33.

— Моя очередь, — шепчет Уэсли.

Я ухожу в сторону, вглубь прохода, и слышу, как он с громким стуком бьет в стену. Я не вижу женщины, но легко могу себе представить, как она рывком оборачивается к Уэсли.

— Почему, Иэн? — начинает канючить она. Ее голос приближается. — Почему ты заставил меня это сделать?

Я прижимаюсь к стене и жду.

Краем глаза я вижу в глубине прохода какое-то движение и, обернувшись, замечаю блеск серебристых волос в темноте. Я качаю головой, надеясь, что Оуэн меня видит, а если нет, что ему хватит ума не показываться.

— Я тебя любила! — Ее голос все ближе. — Я любила тебя, а ты заставил меня это сделать.

Уэсли делает шаг назад и показывается из-за поворота, слегка косится на меня и останавливает взгляд на женщине. Я могу слышать ее шаги.

— Почему ты меня не остановил? — ноет она. — Почему не помог мне?

— Позволь мне помочь тебе сейчас, — говорит Уэсли, стараясь копировать мой ровный тон.

— Ты заставил меня. Заставил, Иэн, — говорит она, словно вообще не слышит его, словно зациклилась на своем кошмаре. — Это все твоя вина.

Она говорит все громче и громче, пока слова не перерастают в крик, затем в вопль, и потом она появляется из-за поворота, протягивая к нему руки. Они проходят мимо: Уэсли пятится, а она наступает на него шаг за шагом.

Я крадусь за ней по проходу.

— Я могу тебе помочь, — говорит Уэс, но, судя по выражению его глаз, он не привык к таким напряженным ситуациям. Не привык использовать слова вместо силы.

— Успокойся, — в конце концов говорит он, — просто успокойся.

— Что с ней не так?

Этот вопрос задает не Уэс. За его спиной, в тупике, стоит мальчик на несколько лет моложе меня.

Уэс на мгновение отвлекается, а Дина Блант пользуется моментом, чтобы броситься на него. Когда она хватает его за руку, я настигаю ее. Она теряется, и я использую ее собственную силу, чтобы развернуть ее назад, прикладываю руки к ее голове и резко дергаю.

Треск ее шеи четко раздается в Коридорах, и с глухим стуком она падает на пол.

Мальчик издает что-то среднее между хрипом и вскриком. Широко раскрыв глаза от ужаса, он бежит прочь и скрывается за поворотом. Уэсли не гонится за ним, даже не двигается с места. Он смотрит на бездыханное тело Дины Блант. И потом на меня.

Я не могу понять, он онемел от ужаса или от восторга.

— Куда делся твой гуманный подход?

Я пожимаю плечами:

— Иногда его недостаточно.

— Ты чокнутая, — говорит он. — Ты потрясающая девушка. И ты напугала меня до чертиков.

Я улыбаюсь.

— Как ты это делаешь? — спрашивает Уэс.

— Новая фишка.

— Где научилась?

— Случайно. — Это почти правда. Оуэн мне ничего не объяснял.

Тело Истории начинает содрогаться.

— Это долго не продлится, — говорю я, взяв ее за руки. Уэс берет ее за ноги.

— Так вот как ведут себя взрослые? — спрашивает он, пока мы тащим Дину Блант к ближайшей двери на Возврат.

Ее веки начинают дрожать. Мы прибавляем ходу.

— О нет, — говорю я, когда мы подходим к двери, — обычно все гораздо хуже.

Я поворачиваю ключ, и холл заполняют лучи белоснежного света.

Уэс угрюмо улыбается:

— Прекрасно.

Дина Блант начинает всхлипывать, когда мы втаскиваем ее внутрь.

— Ну, — говорит Уэсли, когда голос женщины затихает за дверью и сменяется абсолютной тишиной, — кто следующий?


Спустя пару часов лист становится безупречно чистым, а мне удается провести один час пятьдесят девять минут, не размышляя о Бене и о том, как его ящик скрылся в стене. Не думая о загадочном Библиотекаре-нарушителе. И о смертях в Коронадо. Охота и погоня вытесняют все, но стоит нам остановиться, беспокойство охватывает меня с удвоенной силой.

— Закончили? — спрашивает Уэс, устало опираясь о стену.

Я смотрю на пустой лист и складываю его прежде, чем успевает появиться какое-нибудь новое имя.

— Кажется, да. Все еще хотел бы получить мою территорию?

Он улыбается:

— Для себя одного — нет, а в комплекте с тобой — с удовольствием.

Я пинаю его ботинок своим, и, как ни странно, обувь образует преграду, через которую почти не пробирается шум Уэсли. Небольшая вспышка, только и всего.

Мы шагаем назад через Коридоры.

— Я бы не отказался от какой-нибудь выпечки от Бишопов, — признается он. — Как думаешь, у твоей мамы что-нибудь найдется?

Мы подходим к отмеченным дверям, и я вставляю ключ в скважину двери I — той, которая ведет в холл на третьем этаже. Хотя это большой риск, я так устала и так хочу в душ, что не могу идти окольным путем. Я поворачиваю ключ.

— А овсяное печенье с изюмом подойдет? — спрашиваю я, открыв дверь.

— Конечно. — Он придерживает ее для меня. — После вас.

Все дальнейшее происходит безумно быстро.

Из ниоткуда появляется История.

С потрясающей прытью, будто я прокручиваю воспоминания. Но это не воспоминания, это реальность, и у нас нет времени. Тело кажется размытым от быстрого движения, как клякса: копна рыжих волос, зеленое пятно толстовки, худые руки подростка. Я помню, как отправляла его на Возврат. Но это не мешает шестнадцатилетнему Джексону Лернеру с силой врезаться в Уэсли и отбросить его в сторону. Я тянусь, чтобы закрыть дверь, но Джексон ногой бьет меня в грудь. Меня пронзает боль, и я падаю, судорожно пытаясь вдохнуть. Пальцы Джексона хватают дверь, и она захлопывается.

Он убежал.

Во Внешний мир, в Коронадо.

## Глава двадцать пятая

На одно ужасное, тягучее мгновение я замираю, не зная, что делать.

История выбралась на свободу, а я могу думать только о том, как обрести дыхание. Потом мгновение заканчивается, и мы с Уэсом оказываемся на третьем этаже в Коронадо. В холле никого нет.

Уэс спрашивает, все ли в порядке, я делаю глубокий вдох и киваю, через боль в груди.

Я не надела кольцо, и мне не нужно читать стены, чтобы выследить Джексона. Его зеленая толстовка мелькает на лестничной клетке рядом с моей квартирой. Я бегу за ним, а Уэс направляется к южной лестнице за лифтами. Шаги эхом раздаются внизу, и я спрыгиваю на второй этаж в тот момент, когда он закрывает дверь. Я успеваю увидеть, как Джексон выбегает на лестничную площадку нижнего этажа, но внизу уже подоспел Уэсли и преградил ему путь в вестибюль и дальше, наружу.

Он в ловушке.

— Джексон, стой! — задыхаясь, говорю я.

— Ты соврала, — рычит он, — нет там никакого дома!

Его широко открытые глаза полны ужаса, и на мгновение мне кажется, будто я снова с Беном, он срывается, а мои ноги словно приросли к полу, и я ничего не могу сделать. Джексон разворачивается и выбивает дверь в ближайшую квартиру.

Уэс бросается вперед, а я сбрасываю оцепенение и бегу к двери квартиры, в которой скрылся Джексон.

За сломанной дверью 2С оказывается уютное и вполне обжитое пространство. Джексон уже на полпути к окну, когда Уэс кидается ему наперерез через диван. Он успевает схватить его за локоть и развернуть. Джексон вырывается и бежит к выходу в прихожую, но я догоняю и впечатываю его в стену, разбив большой постер в стеклянной рамке.

В ванной шумит душ и кто-то громко и фальшиво напевает. Джексон отбрасывает меня в сторону и собирается нанести удар. Я успеваю увернуться, и его ботинок на тяжелой резиновой подошве бьет в стену. Пока он не пришел в себя, я хватаю его за запястье и тяну на себя. Локтем ударив в грудь, отправляю на пол. Когда я пытаюсь прижать его к полу, он отбивается и лягается, вновь ударив меня в грудь. Не в силах терпеть боль, я его отпускаю.

Джексон поднимается на ноги и выбегает в гостиную, но тут подоспевает Уэсли. Он обхватывает его рукой за шею и тянет изо всех сил, но Джексон бьется как бешеный, заставляя его отступить на несколько шагов. Под коленками у Уэсли оказывается стеклянный кофейный столик, и он оступается. Они вместе падают. Когда они с грохотом падают на пол в россыпи битого стекла, душ в ванной выключается. Джексон встает первым. В руке торчит осколок, но он бежит наружу, и я не успеваю его остановить.

Уэсли встает. Щека и рука у него в крови, но мы спешим в холл второго этажа. Джексон в панике пробежал мимо выхода на лестничную площадку прямо к лифтам. Мы подходим, он с шипением вынимает осколок из руки и пытается открыть решетку лифта. Электронное табло над лифтом сообщает, что лифт на шестом этаже. Вестибюль в двух этажах от нас.

— Все кончено, — говорит Уэсли, делая шаг навстречу.

Джексон смотрит в шахту лифта, потом на нас, рывком открывает решетку и прыгает вниз.

Мы с Уэсом, взвыв, бросаемся к лестнице.

Истории не могут истечь кровью. Они не могут умереть. Но они способны чувствовать боль. А этот прыжок был крайне рисковым. Надеюсь, что он хотя бы поубавит свою прыть.

Тут раздается крик, но не из шахты лифта. Это кто-то ругается и вопит в квартире 2С. Мы тем временем выбегаем на лестничную площадку. Мы видим, что Джексон уже на полпути к главной лестнице. Сжимая руками ребра — видимо, ему досталось, — он уверенно ковыляет к выходу.

— Ключ! — вопит Уэсли, и я достаю из кармана черный платок.

— Направо — на Возврат, — говорю я, когда он забирает ключ, ставит ногу на перила и спрыгивает вниз, каким-то чудом удачно приземляясь. Я успеваю спуститься по лестнице в тот момент, когда Уэсли ловит Джексона и с такой силой ударяет его в дверь, что стекло покрывается трещинами. Я помогаю ему держать бьющуюся Историю, а он вставляет ключ Отряда в замок и поворачивает его вправо. До этого за стеклом светило солнце, видны были улицы и проезжающие мимо машины, но стоит Уэсу повернуть ключ, как дверь раскрывается, словно от порыва ветра, и за ней нет ничего, кроме слепящей белизны. Невозможной, нереальной белизны, и Джексон Лернер вываливается в нее.

Дверь захлопывается с такой же непонятной ветроподобной силой и приканчивает уже дышавшее на ладан стекло. Ключ Отряда остается в скважине, и через пустую дверную раму мы видим, как мимо с грохотом проезжает автобус. Пара людей на другой стороне улицы развернулась, чтобы посмотреть, откуда такой шум и звон битого стекла.

Я пячусь назад. Уэсли удивленно смеется и опускается на колени. Не обращая внимания на боль в ребрах, я приседаю рядом.

— Ты как, в порядке?

Уэс неотрывно смотрит на разбитую дверь.

— Мы сделали это, — со счастливым видом говорит он. — Прямо как настоящий Отряд.

Его лицо перепачкано кровью из глубокого пореза на скуле. Он зачарованно разглядывает то место, где открылась дверь на Возврат. Я протягиваю руку и достаю ключ из скважины. И только потом слышу их. Сирены. Похоже, они завывали все это время. К Коронадо стягиваются прохожие, а завывание полицейской машины все ближе. Нам пора убираться. При всем своем таланте к вранью весь этот хаос я объяснить не смогу.

— Пойдем, — зову я и направляюсь к лифту. Уэс с трудом поднимается и на неверных ногах ковыляет за мной. Поморщившись от того, что волей-неволей придется использовать эту ржавую развалюху, я нажимаю на кнопку. Мне бы не хотелось, чтобы на нас упали подозрения, тем более что Уэс перепачкан кровью. Он немного колеблется, когда я открываю решетку, но покорно забирается в железную душегубку следом за мной. Двери закрываются, я жму кнопку третьего этажа и поворачиваюсь к своему напарнику. Уэс счастливо улыбается. Я не могу поверить своим глазам и в изумлении качаю головой.

— А тебе идет красный цвет, — пытаюсь пошутить я.

Он вытирает окровавленную щеку и разглядывает свою ладонь.

— Знаешь, я готов с тобой согласиться.


С кончиков моих мокрых волос на диван капает вода. Я примостилась на краю подушки и разглядываю ключ Отряда, лежащий в моих ладонях. Прислушиваясь к равномерному шипению душа, я жалею, что он не в состоянии смыть навязчивую мысль, которая вертится у меня в мозгу. Покручивая дедушкин ключ в руках, я задаю себе один и тот же вопрос.

Мог ли Роланд предугадать все это?

Откуда Роланду знать, что ключ нам понадобится? Неужели это простое совпадение? Дед никогда не верил в совпадения и говорил, что это просто лишний шанс для людей, которые не любят доискиваться до правды. Но дед верил Роланду. И я ему верю. Я его знаю. По крайней мере, я думаю, что знаю. Он первый решил дать мне шанс. Он взял всю ответственность на себя. Он может ради меня обходить правила, а иногда и нарушать их.

Душ выключается.

Я отправила Джексона на Возврат своими собственными руками. Как он мог сбежать второй раз за неделю? Его должны были уже поместить в отсек с красными карточками. Он не мог проснуться во второй раз. Если только его не разбудили и не выпустили нарочно.

Дверь в ванную открывается, на пороге стоит Уэсли. Его черные волосы больше не торчат колючками, а мягкими прядями спустились к лицу. Подводка смыта. На голой груди висит ключ на веревочке. Он подтянут, очень худ, но под кожей отчетливо бугрятся мышцы. Слава богу, он в штанах.

— Справился? — Я убираю ключ в карман.

— Не совсем. Мне нужна твоя помощь.

Уэсли снова скрывается в ванной. Я иду к нему.

На полке у раковины выстроился батальон лекарств и средств первой помощи. Может, стоило отвести его в Архив, но порез у него на лице не такой уж серьезный — у меня однажды был намного страшнее, а мне сейчас не хочется объяснять Патрику, что случилось.

Порез снова начинает кровоточить, и Уэсли промакивает его клочком туалетной бумаги. Я копаюсь в специальной аптечке и нахожу тюбик со специальным клеем.

— Наклонись ко мне, жердь, — говорю я, пытаясь касаться его только ватным тампоном, но ни в коем случае не голыми руками. Из-за этого я не могу нормально размазать средство, промахиваюсь и капаю Уэсу на подбородок. Уэсли вздыхает и берет меня за руку. Шум вспыхивает у меня в голове, пронзительный, как перебор электрогитары.

— Ты что творишь?! — возмущаюсь я. — А ну отпусти!

— Нет, — просто отвечает он, отбирает у меня тампон и клей, отшвыривает их в раковину, и прижимает мою ладонь к своей голой груди. Шум становится оглушающим. — Тебе придется разобраться с этим.

Я морщусь как от зубной боли и стараюсь перекричать шум в своей голове:

— С чем разобраться?

— Как обрести тишину. В этом нет ничего сложного.

— Для меня есть! — огрызаюсь я, пытаясь оттолкнуть его, заблокировать шум, построить между нами воображаемую стену, но становится только хуже.

— Все потому, что ты пытаешься бороться с шумом. Ты пытаешься отгородиться от него. Но люди состоят из шума, Мак. Весь мир полон шума. И чтобы обрести тишину, не стоит отталкивать от себя все окружающее. Нужно, наоборот, погрузиться в него. Вот и все.

— Уэсли, пожалуйста, отпусти.

— Ты умеешь плавать?

Рок-группа беснуется у меня в голове, где-то между ушами и глазами.

— Какое это имеет значение?

— Хорошие пловцы не борются с водой. — Он берет другую мою руку. Я смотрю ему в глаза и вижу, что даже при слабом освещении они поблескивают золотинками теплой карамели на карем фоне. — Они движутся вместе с ней. Сквозь нее.

— И что?

— А то, что тебе пора перестать бороться. Позволь шуму стать белым. Позволь ему превратиться в воду, в океан. И просто плыви.

Он не сводит с меня золотистый взгляд.

— Просто плыви, — шепчет он.

Это противоречит моему непреодолимому рефлекторному желанию: я не могу перестать уклоняться, не могу впустить в себя шум.

— Поверь мне, — говорит он.

Нервно выдохнув, я решаю попробовать. Отпустить себя. На мгновение шум Уэсли волной окатывает меня, громче, чем обычно, проникая до самых костей и эхом отдаваясь в голове. Но затем понемногу он начинает успокаиваться, угасать. Он становится равномернее. Превращается в белый шум. Он везде и нигде одновременно, окружает меня, обвевает меня, но впервые за все это время не бушует в моей голове. Я выдыхаю.

Уэсли выпустил мою руку и унес шум со своим прикосновением.

Я смотрю, как он улыбается, и удивляюсь. Это не кокетство, не хитреца и не флирт. Это искренняя гордость за меня. Я не могу ничего с собой поделать и улыбаюсь в ответ. А потом меня накрывает головная боль такой силы, что я жмурюсь и кладу голову на раковину.

— Первые шаги, — сияя, говорит Уэс. Он протягивает мне тюбик с клеем. — Ты не будешь против замазать мне рану? Я бы не хотел, чтобы остался шрам.


— Спрятать его мне точно не удастся, — говорит он, спустя некоторое время глядя на себя в зеркало.

— С ним ты выглядишь брутальнее, — замечаю я. — Просто скажешь, что подрался и проиграл.

— Откуда ты можешь знать, что я не победил? — Он находит в отражении мои глаза. — Я не могу бесконечно использовать отмазку с дракой. Слишком часто я такое говорил.

Он стоит ко мне спиной. У него сильные плечи с четко обозначенными мышцами. Я чувствую, как к лицу приливает кровь, когда мой взгляд соскальзывает вдоль позвоночника, мимо лопаток и вниз, к пояснице. В изгибе у копчика, в небольшой ранке поблескивает осколок стекла.

— Не шевелись, — говорю я и прикладываю кончики пальцев к его спине. В мою голову врывается шум, но я не пытаюсь его вытеснить. Я позволяю ему успокоиться вокруг себя, как ряби на воде. Шум не пропадает, но я без усилия могу думать и позволить ему себя окружить. Вряд ли я стану горячей штучкой, обожающей близость и прикосновения, но возможно, со временем научусь спокойно плыть в этом шумном океане.

Уэс встречает мой взгляд в зеркале и многозначительно изгибает бровь.

— Нет предела совершенству, — говорю я, зардевшись.

Затем провожу пальцами по его позвонкам и касаюсь осколка. Уэсли напрягается под моим прикосновением, и я тоже невольно подбираюсь.

— Пинцет, — говорю я, и он передает мне инструмент.

Я зажимаю пинцетом осколок, надеясь, что он не вошел слишком глубоко.

— Вдохни, Уэс.

Он слушается, набирает в грудь воздух, и его спина расширяется под моими руками.

— А теперь выдохни.

Когда он выдыхает, я вынимаю осколок. Его дыхание прерывается, когда стекло выходит из плоти. Я протягиваю ему осколок, чтобы он мог посмотреть.

— Неплохо. — Затем обрабатываю ранку и заклеиваю пластырем. — Тебе, наверное, стоит оставить его на память.

— Ага. — Он поворачивается ко мне лицом. — Я отмою его от крови и сделаю своей реликвией, а под рамкой напишу: «В память о сбежавшей Истории и стеклянном кофейном столике в 2С».

— Ой, нет, — говорю я, забирая осколок из его раскрытой ладони. — Я бы не стала его отмывать.

Уэс кладет его в кучку битого стекла на краю ванной, не сводя с меня глаз. Он больше не улыбается.

— Из нас получилась неплохая команда, мисс Бишоп.

— Точно.

Это правда, и она заставляет меня не обращать внимания на жар в груди и легкое волнение, похожее на трепыхание крыльев бабочки. Это просто Уэсли. Мой друг и напарник. Может, когда-нибудь мы с ним станем Отрядом. Боязнь потерять его заставляет меня держать в узде свои страсти.

— В следующий раз, — говорю я, отстраняясь, — не открывай мне дверь.

Я отмываю запачканную раковину и оставляю Уэса одного, чтобы он мог одеться, но он идет за мной по коридору, словно забыв о рубашке.

— Видишь, что я получил за свое стремление быть с тобой джентльменом.

Бог ты мой, он даже сейчас флиртует!

— Больше никакого джентльменства, — отрезаю я, направляясь к себе. — Совершенно очевидно, что оно не доведет тебя до добра.

— Очевидно, — спокойно соглашается он и непринужденно обхватывает меня сзади.

Я шиплю, скорее от боли, чем от неожиданного шума. Он выпускает меня.

— Что с тобой? — Он тут же настраивается на деловой лад.

— Ничего, все нормально. — Я потираю ребра.

— А ну снимай футболку!

— Тебе придется напрячься гораздо больше, чтобы соблазнить меня вот так, Уэсли Айерс.

— Я все равно уже полуголый, — возражает он, — так что это хотя бы будет честно.

Я смеюсь, и у меня страшно болят бока.

— И я не пытаюсь тебя соблазнить, — говорит он, выпрямляясь. — Я хочу помочь. Дай посмотреть.

— Я не хочу на это смотреть, — отпираюсь я. — Я бы вообще не хотела ничего об этом знать.

Мне удалось принять душ и переодеться, так и не увидев собственные ребра. Как правило, раны болят сильнее, если на них смотришь.

— Замечательно. Тогда просто закрой глаза и дай мне посмотреть вместо тебя.

Уэсли протягивает ко мне руки и хватается за край футболки. Затем замирает, чтобы убедиться в том, что я не стану его бить, и стаскивает мою футболку через голову. Я смотрю в сторону, решив тщательно подсчитать количество ручек и карандашей в стакане на моем столе. Я невольно вздрагиваю, когда ладонь Уэсли легонько касается моей талии, но его шум отвлекает меня от боли, до тех пор, пока он не поднимает руку и…

— Ай! — Я смотрю вниз. По моим ребрам расползается гематома.

— Тебе стоит проверить ребра, Мак.

— Я думала, ты как раз этим и занимаешься.

— Я имею в виду осмотр врача. Тебя нужно отвести к Патрику, просто на всякий случай.

— Ни за что, — огрызаюсь я. Патрик — последний, кого бы я хотела сейчас видеть.

— Мак…

— Я сказала нет, значит нет.

Боль пульсирует в моих ребрах, когда я делаю вдох, но я хотя бы могу его сделать, и это радует.

— Как-нибудь выживу, — отшучиваюсь я и подбираю свою футболку.

Уэс опускается на мою кровать, и я едва успеваю натянуть футболку, как раздается стук в дверь, и, не дождавшись ответа, на пороге возникает мама с тарелкой овсяного печенья с изюмом.

— Маккен… Ой.

Она неправильно оценивает открывшуюся перед ней картину: полуголого Уэсли, устало растянувшегося на моей постели, меня, поспешно натягивающую футболку (чтобы скрыть синяки). Я изо всех сил стараюсь выглядеть смущенно, и это не так уж сложно.

— Привет, Уэсли. Я не знала, что ты здесь.

Это, конечно, наглая ложь, потому что мама, как бы она меня ни любила, не станет заходить ко мне с тарелкой печенья и полным кофейником, а уж тем более с такой милой улыбкой на лице. Когда она успела вернуться домой?

— Мы вместе ходили на пробежку, — быстро говорю я. — Уэс пытается помочь мне вернуть спортивную форму.

Уэсли делает несколько подчеркнуто неуклюжих движений «на растяжку», ясно давая понять, что бегун из него такой же, как балерина. Я его убью.

— М-м-м, — откликается мама. — Ну, что ж… я тогда просто… положу их вот здесь.

Она ставит печенье на нераспакованную коробку, не сводя с нас глаз.

— Спасибо, мам.

— Спасибо, миссис Бишоп, — говорит Уэсли. Я замечаю, что он смотрит на печенье с улыбкой голодного волка. Он почти такой же талантливый лжец, как и я, и это понемногу начинает пугать.

— И кстати, Мак, — говорит мама, стянув одно печенье с тарелки.

— Да?

— Оставь дверь открытой, пожалуйста, — невинно щебечет она, похлопав ладонью по дверному косяку, и уходит.

— И как давно мы с тобой… м-м-м… бегаем? — невинно интересуется Уэс.

— Несколько дней. — Я запускаю в него печеньем.

— Это радует. — Он ловит печенье на лету и тут же схомячивает. Потом снимает с прикроватного столика медведя. Медведь больше не носит глупые пластмассовые очки — я положила их рядом перед тем, как отправилась за братом. У меня начинает болеть сердце. Пропал, пропал, пропал, — стучит пульс у меня в голове.

— Это его медведь? — спрашивает Уэс с искренним состраданием. Я понимаю, что это не его вина — он не в состоянии это осознать — но я ненавижу, когда люди так себя ведут.

— Бен ненавидел этого медведя, — признаюсь я. Но Уэсли все равно осторожно и почтительно ставит его на место.

Я падаю на кровать. Что-то больно впивается мне в бедро, и я вытягиваю из кармана ключ Отряда.

— Мы висели на волоске, — замечает Уэс.

— Но мы это сделали, — говорю я.

— Да. Мы это сделали.

Он собирается улыбнуться, но вдруг становится серьезным. И я тоже чувствую, в чем дело.

Уэс достает из кармана свой Архивный лист, а я — свой. Мы одновременно разворачиваем их и видим одно и то же сообщение.

> Хранители Бишоп и Айерс.

> Явитесь в Архив.

> СРОЧНО.

## Глава двадцать шестая

Эта комната мне знакома.

Холодные мраморные полы, полки, уставленные древними фолиантами, длинный стол по центру. Здесь меня принимали в Хранители.

Сейчас за этим столом сидят люди, так же, как в тот раз, но их лица переменились. Даже отсюда слышно, как в Архиве бушует обрушение.

Мы с Уэсли стоим, выжидая. Первая моя мысль — что я избежала одного трибунала лишь для того, чтобы попасть под другой. Но утренний хотя бы был заслуженным. В этом же я не вижу смысла.

Сидящий за столом Патрик злобно сверлит нас глазами. Интересно, как долго он репетировал этот змеиный взгляд. Наверное, готовился перед нашим приходом. На мгновение это кажется мне таким смешным, что я с трудом сдерживаюсь. Потом я смотрю на остальных, и веселые мысли испаряются сами собой.

Рядом с Патриком сидит Лиза, и ее лицо абсолютно непроницаемо.

Рядом с Лизой, лихорадочно прижав к груди блокнот, сидит Кармен.

Во главе стола — Роланд, скрестивший руки на груди.

За их спинами стоят еще двое: парень по обмену, Эллиотт, и девушка с косой — Бет. Выражения лиц в комнате варьируются от презрительных до любопытных.

Я пытаюсь поймать взгляд Роланда, но он даже не смотрит на меня, а разглядывает своих подчиненных. И потом у меня в голове щелкает: не мы одни под следствием.

Роланд подозревает, что кто-то форматирует Истории. Поэтому он решил собрать всех вместе. Я вглядываюсь в лица присутствующих. Неужели один человек может устроить такую кутерьму? Но зачем? Я вспоминаю о них все, что знаю, и выискиваю любую мелочь, способную заставить кого-то выглядеть подозрительно. Роланд для меня как член семьи, Лиза иногда слишком строга, но она очень положительная, Кармен сама доверилась мне, помогла и сохранила мои секреты. А Патрик, несмотря на весь исходящий негатив, просто фанат Архивных правил. Но эта пара за их спинами… Мне никогда не доводилось говорить с Бет, а про Эллиотта я могу сказать лишь то, что он пришел к нам как раз накануне всей этой белиберды. Если бы я знала их лучше…

Что-то стукается о мой ботинок, и короткая вспышка с ударными и лязгом металла врывается в мою голову. Я украдкой смотрю на Уэсли, озабоченно нахмурившего лоб.

— Не могу поверить, что ты сказал маме, что мы пошли на свидание, — едва слышно шепчу я.

— Я сказал ей, что мы встречаемся. Я ведь не мог рассказать все как есть, — шипит в ответ Уэсли.

— Вот для чего мы учимся врать.

— Я стараюсь соблюдать минимальное количество вранья. Недоговорки не так портят карму.

Кто-то сухо кашляет, и, обернувшись, я вижу, как в комнату входят двое в черном. Высокая женщина с волосами цвета воронова крыла, собранными в пышный хвост, и мужчина, словно вылитый из карамели — золотистая кожа, светлые волосы и сладкая, ленивая улыбка. Я никогда их раньше не видела, но уже чувствую: они жутко притягательные, обаятельные и опасные. И тут я замечаю знаки Архива над их запястьями: три линии. Все ясно, они — Отряд.

— Мисс Бишоп, — начинает Патрик, и я неохотно отрываю взгляд от пришельцев, — это уже не первое ваше нарушение.

Я хмурюсь:

— Какое нарушение я допустила в этот раз?

— Вы позволили Истории выбраться во Внешний мир, — говорит он, сняв очки и швырнув их на стол.

— Но мы же ее и поймали! — включается Уэсли.

— Мистер Айерс, ваша репутация вплоть до этого момента была безупречна. Так что советую вам придержать язык.

— Но он прав, — говорю я. — Какое это имеет значение, если мы его поймали?

— Для начала — он не должен был выбраться в Коронадо, — предупреждает Лиза.

— Он не должен был оказаться в Коридорах, — отвечаю я. — Я уже возвращала Джексона Лернера на этой неделе. Объясните мне, как он умудрился еще раз проснуться, найти дорогу на мою территорию и не оказаться на моем Архивном листе? Это тоже результат обрушения?

Роланд быстро поднимает на меня взгляд, а Патрик, наоборот, опускает глаза к бумагам:

— Джексон Лернер представлял собой ошибку в делопроизводстве.

Я издаю громкий смешок, и он угрожающе смотрит на меня, так же, как и Лиза. Кармен избегает моего взгляда и закусывает губу: это она принимала у меня Джексона. Она должна была его вернуть.

— Это была моя… — начинает она, но Патрик даже не смотрит на нее.

— Мисс Бишоп, ошибка в делопроизводстве была вызвана некорректной доставкой Истории в Архив. Вместо Возврата вы доставили его в приемную Архива.

— У меня не было выбора.

— Присутствие Лернера в Коридорах — не самое главное, — говорит Лиза. — Тот факт, что он был допущен во Внешний мир… — Она произносит слово допущен так, будто мы с Уэсли открыли ему дверь и любезно отошли в сторону. Допущен, потому что мы были еще живы, когда он шагнул во Внешний мир. — Тот факт, что территорию патрулировали сразу двое Хранителей, и ни один из них…

— А кто вообще это допустил? — встревает Патрик.

— Я, — признается Роланд.

— Тогда почему бы не дать им ключ Отряда и повышение, раз уж зашла об этом речь? — злобствует Патрик.

Дедушкин ключ в моем кармане весит сейчас не менее тонны.

— Текущее положение на территории мисс Бишоп требовало немедленного вмешательства, — спокойно говорит Роланд, глядя ему в глаза. — У мистера Айерса, напротив, не было никаких проблем. Поскольку Коронадо и прилегающие территории по неизвестной причине в наибольшей степени страдают от обрушения, я принял эту ответственность на себя, и решение полностью в моей юрисдикции. Или ты забыл, Патрик, что я являюсь чиновником высшего ранга не только в этой ветви, а вообще в этом государстве и во всем регионе, а потому и твоим директором тоже?

Роланд? Высший Библиотекарь? Со своими красными кедами и бульварными журналами?

— Как давно мисс Бишоп и мистер Айерс работают вместе? — деловито интересуется Лиза.

Роланд достает из кармана часы и угрюмо улыбается:

— Около трех часов.

Карамельный мужчина в углу покатывается со смеху, но его прекрасная спутница пихает его локтем.

— Мисс Бишоп, — говорит Патрик, — вы вообще в курсе, что с того момента, как История достигает Внешнего мира, она перестает быть заданием Хранителя и переходит в руки Отряда?

И он указывает на молчаливую пару в углу.

— Представьте себе ситуацию, когда Отряд прибывает на место и не обнаруживает Истории.

— Зато мы нашли много битого стекла, — говорит мужчина.

— И полицейских, — добавляет женщина.

— И домохозяйку в халате, вопящую что-то о вандалах.

— Но никакой Истории.

— Почему так вышло? — Патрик смотрит на Уэсли.

— Когда Лернер сбежал, мы начали преследование, — рассказывает Уэс. — Выследили его в отеле, поймали до того, как он вышел из здания, и вернули назад.

— Вы действовали не по сценарию.

— Мы выполняли свою работу.

— Нет! — отрезает Патрик. — Вы подвергли опасности жизни мирных жителей, не говоря уже о своих собственных.

— Было крайне опрометчиво с вашей стороны преследовать Историю во Внешнем мире, — добавляет Кармен. — Вас могли убить. Вы замечательные Хранители, но вы еще не Отряд.

— Пока, — поправляет ее Роланд. — Но они продемонстрировали свой потенциал.

— Нельзя поощрять это, — возражает Патрик.

— Я санкционировал их тандем, и логично, что я сделал это, посчитав их способными на большее, — упирается Роланд. — И если говорить честно, я не вижу никакого смысла в том, чтобы в сложившейся ситуации тратить время на отчитывание Хранителей за то, что они вернули Историю. Принимая во внимание данные обстоятельства, я считаю, что мистер Айерс должен быть допущен на территорию мисс Бишоп при условии, если его собственная территория не пострадает.

— Не по таким принципам работает Архив…

— В таком случае настало время сделать систему Архива более гибкой, — говорит Роланд. — Но, — добавляет он, — если я замечу хоть малейший признак того, что мистер Айерс не справляется, сотрудничество будет разорвано.

— Одобряю, — говорит Лиза.

— Отлично, — говорит Кармен.

— Ладно, — бурчит Патрик.

Эллиотт и Бет за все это время не сказали ни слова, они молча кивают в знак одобрения.

— Все свободны, — говорит Роланд.

Лиза встает первой и идет к дверям, но когда открывает их, раздается шум и грохот, будто металлические ящики упали на каменный пол. Достав из кармана сверкающий золотой ключ, такой же, каким Роланд усыпил Бена, она спешит на звук. Кармен, Эллиотт и Бет спешат за ней. Отряда уже и след простыл, и мы с Уэсли тоже направляемся к двери. Роланд и Патрик остаются на месте.

Подходя к выходу, я слышу, как Патрик бормочет нечто, отчего у меня стынет кровь в жилах.

— Поскольку ты начальник, — едко говорит он, — моя прямая обязанность доложить тебе, что я запросил независимую оценку дееспособности мисс Бишоп.

Он говорит это с таким расчетом, чтобы я могла услышать. Но я не собираюсь доставлять ему удовольствие и оглядываться. Он просто пытается вывести меня из равновесия.

— Ты не станешь втягивать в это Агату, Патрик, — говорит Роланд тихо, и Патрик едва слышно шепчет что-то в ответ.

Я шагаю быстрее и стараюсь смотреть прямо перед собой, следуя за Уэсли. Такое ощущение, что количество Библиотекарей в Атриуме удвоилось. На полпути к выходу мы видим Кармен, раздающую поручения незнакомым Библиотекарям. Она перечисляет комнаты, которые должны быть вычеркнуты. Когда они уходят, я прошу Уэсли идти вперед, а сама останавливаюсь рядом с Кармен.

— Что значит «вычеркнуть» комнату?

Она колеблется.

— Кармен, я уже знаю, что значит обрушение. Так что это означает?

Она закусывает губу:

— Это — крайняя мера, мисс Бишоп. Если становится слишком шумно и просыпается слишком много Историй, самый быстрый способ восстановить тишину и равновесие — вычеркнуть комнату. Но…

— Что?

— Из-за этого погибает ее содержимое. — Она нервно оглядывается по сторонам. — Вычеркивая комнату, ты вычеркиваешь все, что в ней содержится. Это необратимый процесс, превращающий все пространство в склеп. Чем больше комнат мы вынуждены вычеркнуть, тем больше информации мы теряем. Я и раньше видела обрушения, но таких масштабов — еще никогда. Почти пятая часть нашей ветви уже утеряна. — Она придвигается ближе. — Такими темпами мы рискуем потерять все.

Мое сердце уходит в пятки. Бен в этой ветви. Дедушка в этой ветви.

— А как же красные ярлыки? — спрашиваю я. — А Специальные коллекции?

— Полки с ограниченным доступом и полки членов Архива хранятся в тайниках в подвале. Эти отсеки гораздо безопаснее, и сейчас они еще держатся, но тем не менее…

Тут к ней подбегают еще три Библиотекаря, она говорит с ними и уже будто совсем забывает обо мне, но когда я собираюсь уходить, вдруг быстро ко мне поворачивается.

— Будьте осторожны, — шепчет она.


— Ты выглядишь очень усталой, — замечает Уэс, когда мы идем по Коридорам.

Я и чувствую себя не ахти. Бен и дедушка в нашей ветви, которая грозит вот-вот обрушиться, и в ней орудует неизвестный нарушитель. И все это — по моей вине. Я начала эти поиски. Я стала рыться в прошлом. Искала ответы. И задела одну из фишек домино…

— Мак. Поговори со мной.

Я смотрю на Уэсли. Мне не нравится ему врать. Когда я вру маме, папе или Линдси, ощущения совсем другие. Это простая, как апельсин, ложь, которая легко мне дается и ничего не значит. Но с Уэсли мне приходится отделять то, что я могу сказать, от того, что не могу, и под «не могу» подразумевается «не скажу», потому что я на самом деле могла бы это сделать. Я могла бы рассказать ему правду. Я сама пытаюсь убедить себя в этом. Если бы не приказ Роланда, я могла бы ему все рассказать. Даже про Оуэна. Повторяя себе это как заклинание, я сомневаюсь, что честна сейчас с самой собой.

— У меня нехорошее предчувствие, — говорю я. — Вот и все.

— Ой, я и понять не могу, с чего бы это. Дело даже не в том, что нас вызвали на разбирательство, или что наша ветвь вот-вот обрушится, или что на твоей территории происходят подозрительные вещи. — Он рассуждает здраво. — Если честно, Мак, после всего этого я бы здорово удивился, если бы твое предчувствие было хорошим. — Он оглядывается на двери Архива. — Что там творится?

Я пожимаю плечами:

— Ни малейшего понятия.

— Так давай выясним.

— Уэсли, если ты еще не понял, я пока не могу влезать в новые передряги.

— Должен признать, ни за что не поверил бы, что ты такая заядлая преступница, пока не убедился сам.

— Что тут скажешь? Я лучшая из худших. Пусть Библиотекари делают свое дело, а мы будем делать свое. Если только ты выдержишь еще один такой день.

Он улыбается, но уже не так жизнерадостно, как обычно.

— Потребуется нечто большее, чем заполненные Историями Коридоры, побег во Внешний мир, стеклянный столик и судебное разбирательство, чтобы избавиться от меня. Зайду за тобой в девять.

— Хорошо, в девять.

Уэс уходит по Коридорам к своему дому. Я смотрю ему вслед и устало закрываю глаза. Какой ужас, думаю я, и поцелуй, нежный, как дождевая капля, опускается на мою шею.

Я вздрагиваю, разворачиваюсь и прижимаю кого-то к стене. Тишина начинает заполнять меня, начиная с той руки, которой я держу его за горло. Оуэн кокетливо изгибает бровь.

— Привет, М.

— Это не очень удачная идея, — говорю я, — врасплох заставать других людей.

Я медленно ослабляю хватку.

Оуэн касается моих ладоней своими, затем проводит ими к моим плечам. За долю секунды я оказываюсь у стены, мои руки прижаты над головой. Теплота ласково овевает мою кожу, во мне разливается тишина.

— Если я правильно помню, — говорит он, — я именно так тебя и спас.

Я закусываю губу, а он целует меня в плечо, проводит губами по шее. Я ощущаю, как у меня внутри все клокочет.

— Меня необязательно было спасать, — шепчу я и чувствую, как он улыбается мне в плечо. Когда он прижимается ко мне слишком страстно, я вздрагиваю — отбитые ребра дают о себе знать.

— Что такое? — спрашивает он, задержав губы над моей щекой.

— Тяжелый день, — отговариваюсь я.

Он слегка отстраняется, но не перестает осыпать меня поцелуями, оставляя дорожку из них от моей скулы к уху. Его пальцы переплетаются с моими, и он крепко сжимает ладони. Тишина становится гипнотизирующей, властной. Она затмевает все мои мысли. Я хочу раствориться в ней. Исчезнуть.

— Что это был за парень? — шепчет он, не отрываясь от меня.

— Друг.

— Ага, — медленно говорит Оуэн.

— Нет, не «ага», — сердито говорю я, — а просто друг.

Друг по необходимости. С Уэсли мне слишком много терять. Но с Оуэном нет будущего, которого я боялась бы лишиться. Только бегство. Даже сквозь непроницаемую тишину в моей голове пробирается тень сомнения. Почему он спрашивает? Почему ему не все равно? Неужели это ревность мелькнула в его глазах? Простое любопытство? Или что-то другое? Для меня всегда было просто читать других людей, с ним это невозможно. Неужели так обычные люди общаются друг с другом: видят только лица, фасад, и ничего больше?

Он слишком хорошо меня чувствует, потому что тут же сворачивает разговоры про Уэсли и продолжает окутывать меня тишиной и сладкими поцелуями. Затем увлекает в свой темный закуток. Его прикосновения слишком нежны, слишком осторожны. Не обращая внимания на боль в ребрах, я с силой притягиваю его к себе. Целую его, растворяясь в тишине его прикосновений и наслаждаясь тем, что могу избавиться от ненужных мыслей, жарче прижимаясь к нему и целуя его более упоительно. Эта власть над ситуацией меня окрыляет.

— М-м-м, — стонет он, уткнувшись мне в шею. Я чувствую, как заливаюсь краской. Несмотря на всю необычность нашего общения, когда он смотрит на меня, когда прикасается, я ощущаю, что все до невозможности… естественно. Мальчик и девочка, смех и стрельба глазами, жаркий шепот и бабочки в животе. И я хочу этого, хочу до дрожи в коленях. Архивный лист скребется у меня в кармане, но я не обращаю внимания.

Я вытягиваюсь, и Оуэн нависает надо мной, улыбаясь. Мы уже так близко, что крадем друг у друга кислород. Тишина опьяняет меня, но мне все мало. В моей голове продолжают крутиться неприятные мыслишки, и я хочу избавиться от них. Хочу раствориться в тишине.

Запуская пальцы в шикарные волосы Оуэна, я притягиваю его к себе и думаю: может, для него это тоже бегство? Может, и он растворяется в прикосновениях, забывает о том, кто он и чего лишился?

Я вычеркиваю целые фрагменты своей жизни. Вычеркиваю все, кроме него. Я выдыхаю, прижатая его весом, все мое тело начинает расслабляться, таять под его руками. Я позволяю ему заполнить меня своей тишиной, затопить каждую клеточку моего тела, не нужную для того, чтобы целовать, слышать, улыбаться или испытывать желание. Это то, что мне нужно. Он — мой наркотик, мое обезболивающее. Боль, разъевшая меня до костей, наконец отступает. Не остается ничего, кроме чувства блаженного покоя.

И это прекрасно.


— Деда, почему ты куришь?

— Мы делаем вещи, которых не стоило бы делать, и вредим сами себе.

— А я — нет.

— Ты еще очень маленькая. Наступит и твой черед.

— Но я не понимаю. Зачем себе вредить?

— Для тебя пока нет в этом никакого смысла… Люди делают это для того, чтобы сбежать.

— Объясни.

— Я курю, чтобы сбежать от самого себя.

— От какой именно части?

— От каждой. Это вредно, и я это знаю, и все равно продолжаю так делать. И чтобы заниматься этим и иметь возможность получать удовольствие, я должен не думать об этом. Я могу думать об этом до и после, но пока я делаю это, вообще не думаю. И перестаю быть. Я не твой дед, и я не Энтони Бишоп. Я никто. Ничто. Только дым и покой. Если начну раздумывать о том, что делаю, я приду к выводу, что делаю что-то вредное и уже не смогу получить удовольствие. Поэтому я просто перестаю думать. Сейчас тебе понятнее?

— Нет. Действительно, вообще никакого смысла.


— Прошлой ночью я видел сон… — задумчиво говорит Оуэн, поигрывая кольцом Регины на ладони. — Хотя я не могу сказать точно, был это день или ночь.

Я полулежу у него на коленях, он одной рукой обнимает меня. Наши пальцы переплетены. Тишина покрывает меня, как простыня. Похоже на воду, только не так, как рассказывал Уэсли. Я не могу держаться на поверхности, сразу тону. Похоже на чувство покоя, но гораздо глубже. И сильнее.

— Я не знала, что Истории тоже видят сны, — не подумав, говорю я и пугаюсь, потому что это прозвучало слишком грубо. Я говорю об Историях как о неодушевленных предметах, не сознавая того, что на самом деле это не так.

— Конечно, — спокойно говорит он. — Как думаешь, отчего они — мы — просыпаемся? Кажется, все из-за снов. Иногда они слишком яркие, слишком правдоподобные. И тогда мы невольно просыпаемся.

— Что тебе снилось?

Он сжимает кольцо в ладони.

— Солнце, — говорит он. — Знаю, это выглядит полной чушью, мечтать о солнце в таком мрачном месте, как это. Но так оно и было.

Он задумчиво утыкается подбородком в мои волосы.

— Я стоял на крыше. И впереди простиралась вода, сверкающая на солнце. Я не мог уйти — выхода не было, и я просто стоял и смотрел. И ждал. Казалось, проходила целая вечность — дни, недели, — но солнце не садилось, и я продолжал ждать чего-то или кого-то. — Он водит пальцем по моему обнаженному плечу, рисуя узоры. — А потом появилась ты.

— Что было дальше?

Он молчит.

— Оуэн! — не выдерживаю я и пытаюсь заглянуть ему в глаза.

Они полны печали.

— Я проснулся.

Он убирает кольцо в карман и достает железный стержень со второй частью Истории, тот, что я передала ему перед судебным разбирательством в Архиве.

— Где ты его разыскала? — спрашивает он.

— Под мраморной розой, — говорю я. — Твоя сестра была большой выдумщицей по части тайников.

— «Вечерняя Роза», — мягко произносит он. — Так раньше называлось это кафе. И Регина всегда была выдумщицей.

— Оуэн, я все перевернула и не нашла окончания. Где оно может быть?

— Здание слишком большое. Даже больше, чем кажется на первый взгляд. Но фрагменты сказки соотносятся с тем местом, где они хранятся. Фрагмент из розы рассказывает о лазании по камням. Фрагмент с крыши рассказывает о восхождении наверх и битве с монстрами. И окончание тоже должно подходить к своему месту. Герой должен, как всегда, выиграть битву, а потом…

— А потом вернуться домой, — мягко договариваю я. — Ты говорил, это была одиссея. Поиск приключений. Наверное, конечным пунктом каждой одиссеи является дом?

Он целует меня в макушку:

— Ты права. — Затем поигрывает металлическим стержнем. — Но где этот дом?

Может ли это быть 3F? Ведь Кларки там жили. А может, окончание сказки хранится у них дома? В моей нынешней квартире?

— Я не знаю, М., — шепчет он. — Может, Регина все-таки выиграла эту последнюю игру.

— Нет, — говорю я, — она еще не выиграла.

И этот неизвестный Библиотекарь тоже. Тишина Оуэна помогает мне избавиться от паники, и я свежим взглядом могу оценить происходящее. Чем больше я обо всем думаю, тем лучше понимаю, что обрушение — не просто попытка отвлечь нас от темного прошлого Коронадо. Это нечто большее. Нет никакой необходимости разрушать Архив после того, как все улики в обоих мирах уничтожены. Я что-то пропускаю, не вижу полной картины.

Я высвобождаюсь из объятий Оуэна и сажусь так, чтобы быть с ним лицом к лицу. Тишину я обмениваю на возможность задать вопрос, который давно уже вертелся у меня на языке.

— Ты знал мужчину по имени Маркус Эллинг?

У него на лбу появляется маленькая морщинка:

— Он жил на нашем этаже. Очень тихий, но приветливый. А что с ним случилось?

Я хмурюсь:

— Ты не знаешь?

Его лицо теряет всякое выражение:

— А должен?

— А что насчет Элейн Хэринг и Лайонела Прэта?

— Знакомые имена. Они жили тут же, да?

— Оуэн, они все убиты. Через несколько месяцев после Регины.

Он с непониманием смотрит на меня. У меня екнуло сердце. Если он не помнит об этих убийствах, о собственной смерти на крыше… Я надеялась, что смогу защитить его от Архива, но что, если я опоздала? Что, если кто-то уже стер воспоминания, которые мне так нужны?

— А что ты вообще помнишь?

— Я не хотел уезжать. После смерти Регины родители собрали вещи и сбежали, а я не смог. Сознание того, что в Коронадо остался хоть малейший след ее пребывания, не позволяло мне уйти. Вот последнее, что я помню. Но это было через несколько дней после того, как она погибла. Не больше недели.

— Оуэн, ты погиб через пять месяцев после своей сестры.

— Это невозможно.

— Мне жаль, но это правда. И я должна выяснить, что произошло в промежутке между твоей и ее смертью.

Я с трудом встаю на ноги, боль в ребрах не дает забыть о ней ни на минуту. Уже поздно, день выдался тяжелым, а утром меня будет ждать Уэсли.

Оуэн встает следом за мной и привлекает меня для долгого, проникновенного поцелуя. Затем прижимается своим лбом к моему, заставляя весь остальной мир поблекнуть и замолчать.

— Чем я могу помочь тебе?

«Не выпускать меня из объятий», — хочется мне сказать. Его прикосновение способно избавить меня от любых горестей. Я закрываю глаза, наслаждаясь моментом, и с сожалением отстраняюсь.

— Постарайся вспомнить последние пять месяцев своей жизни, — прошу я перед тем, как уйти.

— Мой день уже почти закончился, не так ли? — спрашивает он, когда я захожу за угол.

— Да, — отзываюсь я. — Почти.

## Глава двадцать седьмая

Уэсли опаздывает.

Он должен был забрать меня в девять. Я проснулась на рассвете, и пока мама с папой не встали, стала обыскивать нашу квартиру, проверяя шаткие половицы и все подозрительные места, где Регина могла спрятать окончание сказки. Я проверила коробки в чулане, выдвинула все ящики на кухне, проверила все карнизы, но ничего не обнаружила.

Потом я разыграла представление для родителей: делая растяжку, я сказала, что вот-вот подоспеет Уэс, и мы планируем сегодня посетить Райн-парк (в студии я нашла карту, на которой в пешей досягаемости от отеля был изображен зеленый клочок земли с подписью «Райн»). Я сказала, что мы позавтракаем на пути обратно, и убедила их пойти на работу, пообещав, что буду пить достаточно воды и намажусь солнцезащитным средством.

И стала ждать Уэсли.

Но девять утра наступили и прошли без него.

Увидев тарелку с овсяным печеньем, я думаю о Никсе и о том, что у него еще можно спросить. Про Оуэна и отсутствующие месяцы.

Я даю напарнику еще десять минут, затем двадцать.

Когда наступает половина десятого, я поднимаюсь и выхожу к лестнице. Я не могу себе позволить бездельничать.

На полпути к холлу меня останавливает та самая интуиция, о которой говорил дед. Словно что-то не так. Дело в марине. Она снова покосилась. Я протягиваю руку и поправляю рамку, и слышу уже знакомое поскрипывание, будто внутри что-то болтается. Я замираю.

Я родился на севере, у моря.

Сердце бешено стучит, когда я снимаю картину со стены и переворачиваю ее. У нее двойной задник, один угол отклеился, и когда я начинаю вертеть картину в руках, что-то вываливается из-за рамы и с приглушенным стуком падает на ковер. Я вешаю картину на место и подбираю обрывок бумаги, обернутый вокруг металлической детали.

Трясущимися руками я разворачиваю бумажку и читаю…

> Он дрался с противниками, побеждал монстров и превосходил богов. Преодолев все, герой наконец получил желанную награду. Он смог отправиться домой.

Конец сказки Регины. Я перечитываю ее дважды и смотрю на кусок металла, вокруг которого ее обернули. Он толщиной с пятицентовую монету и такого же размера, только квадратной формы. Две стороны квадрата ровные, но на третьей осталась глубокая зазубрина, будто по ней провели ножом, а последняя заострена, как лезвие.

Я где-то все это видела, но не могу понять где. Это меня не смущает, и я наслаждаюсь чувством победы. Засунув находку в карман, я направляюсь наверх.

Оказавшись на седьмом этаже, стучу в знакомую дверь и жду, прислушиваясь к поскрипыванию инвалидного кресла в квартире. Никс управляется с дверью еще менее удачно, чем в прошлый раз. Когда ему наконец удается открыть ее, его лицо светится от радости.

— Мисс Маккензи!

Я улыбаюсь:

— Откуда вы знаете, что это я?

— Вы или Бетти, больше некому, — говорит он. — У нее парфюм, сильный, как освежитель воздуха. — Я смеюсь. — Я уже сказал ей, чтобы она перестала им поливаться.

— Я принесла вам печенье. Извините, что возилась так долго.

Он отодвигает кресло и позволяет мне подкатить себя к столу.

— Как ты можешь догадаться, — он машет рукой, — я был так занят, что даже не заметил.

Ничего не изменилось, словно передо мной застыла картинка со времени последнего визита: сигаретный пепел, шарф у него на шее. Я радуюсь, что он так его и не поджег.

— Бетти не пришла, чтобы убраться.

— Никс… — осторожно спрашиваю я. — А Бетти часто к вам приходит?

Он хрипло смеется:

— Она не моя умершая жена или воображаемый друг. Я уже стар для подобных фокусов, если вы об этом.

Я облегченно вздыхаю.

— Она приходит меня проведать, — объясняет Никс. — Подруга дочери сестры моей жены, или что-то вроде того. Я уже забыл. Она говорит, что у меня начался старческий маразм, а мне просто лень запоминать подробности. — Он указывает на стол. — Вы забыли тут книгу.

И действительно, «Божественная комедия» лежит на том самом месте, где я оставила ее в прошлый раз.

— Извините, — говорю я. — Чтение по школьной программе.

— Зачем они только это выдумали? — ворчит он. — Какой смысл в отдыхе, если вам все равно дают задание?

— Это точно! — Я пододвигаю его к столу и ставлю ему на колени контейнер с печеньем.

Он шебуршит в нем рукой.

— Здесь слишком много для одного. Вам придется мне помочь.

Взяв одно, я сажусь за стол напротив Никса.

— Я хотела вас спросить…

— О тех погибших людях, — перебивает он. — Я много об этом думал. — Он пощипывает изюм в печенье. — После вашего вопроса я понял, что начинаю забывать. Ужасно, как легко забываются подобные вещи.

— В полиции посчитали, что между этими убийствами существует связь?

Никс ерзает в кресле:

— Они не были уверены. Это выглядело очень подозрительно. Но как я и говорил, можно соединить точки между собой, а можно оставить все, как есть. Они предпочли второй вариант и оставили все в беспорядке.

— А что случилось с ее братом, Оуэном? Вы сказали, он остался здесь жить.

— Если вы хотите узнать о парне, вам лучше обратиться к коллекционерше.

Я хмурюсь:

— Мисс Анджели? — Я вспоминаю, как она крайне нелюбезно захлопнула дверь перед моим носом. — Потому что она помешана на историях и старых предметах?

Никс надкусывает печенье:

— И поэтому тоже. Но главным образом потому, что она живет в квартире Кларка.

— Нет, — возражаю я. — Я там живу. 3F.

Никс качает головой:

— Ты живешь в квартире семейства Кларков. Но они съехали сразу после убийства. А тот парень, Оуэн, не мог уехать, но и оставаться там тоже не мог. Ведь прямо в этой квартире его сестру… В общем, он переехал в свободную квартиру. И теперь там живет эта Анджели. Я бы не знал этого, но несколько лет назад она зашла ко мне сразу после того, как переехала. Ее интересовала история здания. Если хочешь больше узнать об Оуэне, тебе стоит спросить ее.

— Спасибо за подсказку, — поднимаюсь я.

— Спасибо за печенье.

И тут распахивается входная дверь. На пороге стоит женщина средних лет. Никс нюхает воздух.

— О, Бетти!

— Лукиан Никс, тебе нельзя есть сладкое!

Она бросается к Никсу, и в кутерьме из крошек, изюма и ругательств я тихонько ускользаю прочь. На Архивном листке в моем кармане скребутся новые имена, но им придется немного подождать.

Спустившись на четвертый этаж, я прокручиваю в голове все, что могу сказать мисс Анджели, чтобы уговорить ее впустить меня. С того раза как она захлопнула передо мной дверь, мы встречались лишь однажды, и она удостоила меня коротким сухим кивком.

Я прикладываю ухо к ее двери и ничего не слышу.

Затаив дыхание и не теряя надежды, стучу. Тишина.

Я проверяю дверь, но она заперта. В расчете вскрыть замок я похлопываю карманы в поисках невидимки для волос или пластиковой карточки. Спасибо деду за то, что посвятил отдельный день обучению взламывать замки.

Но, может, это не понадобится. Я отступаю, чтобы проверить дверь. Мисс Анджели выглядит рассеянной, а, судя по захламленности ее квартиры, еще и забывчивой. Наверняка она часто теряет ключ. Дверная рама достаточно узкая, но наверху образует что-то вроде неглубокой полочки. Встав на цыпочки, я провожу кончиками пальцев. Они касаются чего-то холодного и металлического, и вскоре к моим ногам падает ключ.

Как здорово, что люди могут быть такими предсказуемыми! Подняв ключ, я вставляю его в скважину, отпираю замок, и дверь распахивается, ведя в гостиную. Я перешагиваю через порог и застываю от изумления. Я уже и забыла, сколько же здесь вещей. Ими уставлены все подходящие поверхности. Они свалены на полках, шкафах, столах и даже на полу. Мне приходится лавировать между башнями из вещей. Удивительно, как массивная мисс Анджели умудряется проходить здесь, ничего не задев.

Планировка здесь такая же, как и в 3F, — с открытой кухней и коридором, ведущим в спальни мимо гостиной. Я медленно иду вперед, заглядывая в каждую комнату и убеждаясь, что в квартире точно никого нет. Каждая комната забита антиквариатом, и я не могу понять — из-за беспорядка или из-за того, что я проникла сюда незаконно, — но я не могу избавиться от ощущения, что за мной следят. Кто-то преследует меня, дышит в спину, и когда в гостиной раздается шорох, я поворачиваюсь, чтобы встретиться лицом к лицу с мисс Анджели.

Но там никого нет.

И тут меня осеняет. Кошка.

Вернувшись в гостиную, я вижу несколько упавших книг. Но ни следа кошки Джеззи. У меня мурашки бегут по коже. Я стараюсь успокоить себя тем, что если буду держаться от нее подальше, она будет делать то же самое. Отодвинув стопку книг, каменный бюстик и приподняв угол ковра, я расчищаю место, где можно прочесть пол.

Глубоко вздохнув, я снимаю кольцо и встаю на колени. Но когда я приближаю ладони к деревянным половицам и не успеваю даже потянуться к прошлому, комната сама начинает гудеть мне навстречу. Вибрировать и дрожать. Я понимаю, что это не только информация, сохранившаяся на полу: здесь так много старинных ценностей, полных воспоминаний, что нити памяти переплетаются между ними, как клубок, и сливаются. Гул от пола звучит в унисон с гулом вещей, стоящих на нем, и вся комната звучит, как оркестр. Это больно. Сотни иголок колют мне руки и поднимаются к отбитым ребрам.

Здесь так много можно прочесть. Здесь слишком много вещей, и их шум заполняет меня так же, как шум человеческой жизни. Я даже не начала тянуться к воспоминаниям, я с трудом могу думать сквозь этот шум. У меня под глазами начинается болезненная пульсация, и, поняв, что я пытаюсь оттолкнуть этот шум, я вспоминаю совет Уэсли.

Позволь шуму стать белым.

Я приседаю в центре комнаты, зажмурив глаза и прислонив ладони к полу, и жду, когда шум начнет окутывать меня и успокоится. Это происходит постепенно, и я наконец могу думать, затем сосредоточиться, и наконец потянуться за воспоминаниями.

Вот я ловлю нить, и время спиралью уходит назад, а шум меняет тональность, отступает, из комнаты начинают исчезать вещи, и наконец я вижу голые стены и пол. В пространстве перемещаются очертания людей: некоторые выцветшие, другие яркие — статный старик, женщина средних лет, шумная семья с детьми-близнецами. Комната изменяется до тех пор, пока не становится домом Оуэна.

Я чувствую это еще до того, как вижу его серебристые волосы. Он шагает задом наперед, потому что я проматываю время. Сначала мне становится легче — я радуюсь, что остались хоть какие-то воспоминания, которые можно прочесть, и что не все еще уничтожено. И вдруг воспоминание обретает почти фотографическую четкость, и, клянусь, я вижу…

Меня пронзает резкая боль, я замедляю бег времени и позволяю ему двинуться вперед.

В комнате с Оуэном девушка.

Я не успеваю разглядеть ее, потому что он загораживает мне обзор. Она сидит на подоконнике, а он опускается перед ней на колени, берет ее за голову и прижимает свой лоб к ее. Знакомый мне Оуэн спокоен до равнодушия, всегда держит себя в руках и иногда, хотя я в этом не признаюсь, похож на привидение. А этот Оуэн жив, полон энергии, она исходит от него, когда он ходит, нетерпеливо покачивается на каблуках, когда говорит. Слов уже не разобрать, это монотонное бормотание, но даже сейчас я могу заметить, что он говорит медленно и настойчиво, пытаясь в чем-то убедить собеседницу. Он вскакивает на ноги так же стремительно, как опустился на колени, отпускает лицо девушки, всплескивает руками… Но я больше не смотрю на него, потому что смотрю на нее.

Она сидит, прижав колени к груди, так же, как в ту ночь перед убийством. Светлые волосы рассыпались по плечам, и хотя она не поднимает глаз, я точно знаю, кто это.

Регина Кларк.

Но это невозможно.

Регина погибла до того, как Оуэн сюда переехал.

Затем, будто угадав, о чем я думаю, она поднимает взгляд, и я понимаю что это не Регина, а ее бледная копия. Ее лицо искажено страхом, а глаза странно черны и становятся все темнее, цвет и жизнь из них вытесняет…

В моей голове раздается протяжный мяв, длинный и пронзительный, и у меня перед глазами мелькает цветной калейдоскоп, сменяется чернотой, затем снова вспышкой света и что-то пушистое касается моей руки. Я отпрыгиваю, оставив воспоминания позади, но цепляюсь пяткой за бюстик и навзничь падаю на пол. Ребра пронзает боль, когда я приземляюсь на ковер, картинка перед глазами проясняется: я могу различить коварно напавшее на меня чудовище. Маленькое тельце Джеззи подскакивает ко мне, я дергаюсь в сторону и…

Раздается жалобное подвывание, пронизывающее меня до костей, и пушистая толстая кошка белого цвета трется о мой локоть. Я отстраняюсь, но тут мою ногу обвивает хвостом еще одно чудовище. Весь мир взрывается, превращаясь в хаос из мяуканья, вспышек красного света и боли. Мне под кожу словно заливают расплавленный металл. С трудом вскочив на ноги, я вываливаюсь в коридор и рывком открываю дверь.

Ударившись спиной о противоположную стену, сползаю на пол. В глазах стоят слезы от невыносимой головной боли, жестокой и внезапной, как ласка кошки. Мне нужна тишина, настоящая тишина, и я ищу в кармане кольцо, но его там нет.

Только не это.

Я с ужасом смотрю на дверь в 4D. Кольцо осталось там. Я ругаюсь почти в полный голос и утыкаюсь лбом в колени, пытаясь вспомнить, что видела до кошачьей атаки.

Глаза Регины. Они стремительно темнели. Цвет съедала чернота, словно она срывалась. Но срываться могут только Истории. И только История может сидеть в комнате брата после того, как сама Регина погибла. Это значит, что фигура, которую я видела на подоконнике, вовсе не Регина — по той же самой логике, как тело, лежащее в ящике Бена, уже не настоящий Бен. Не-Бен. Это значит, что Регина выбралась во Внешний мир. Но как? И как Оуэну удалось найти ее?

— Маккензи!

По холлу ко мне шагает Уэсли.

Увидев мое лицо, он переходит на бег.

— Что случилось?

Я снова утыкаюсь лбом в колени.

— Я дам тебе двадцать баксов, если ты согласишься пойти туда и принести мне кольцо.

Я вижу, как его ботинки остановились в сантиметрах от моей ноги.

— А как твое кольцо оказалось у мисс Анджели?

— Прошу, Уэс, просто принеси его мне.

— Ты что, влезла туда…

— Уэсли, — рывком поднимаю я голову, — пожалуйста.

Наверное, выгляжу я не очень, потому что он молча кивает и скрывается в квартире. Спустя несколько мгновений он возвращается, и к моим ногам падает кольцо. Я его надеваю.

Уэсли опускается передо мной так, чтобы наши глаза были на одном уровне:

— Может, расскажешь, что случилось?

Я вздыхаю:

— На меня напали.

— Кто? История?

— Нет. Кошки мисс Анджели.

Угол его рта подергивается, он с трудом сдерживает улыбку.

— Не смешно, — рычу я. — Наверное, я никогда этого не перерасту, так ведь?

— Никогда. И черт побери, ты меня напугала, Мак.

— Тебя легко напугать.

— Ты себя в зеркало не видела. — Он достает складное зеркальце из кармана, щелкнув, открывает его, и я вижу полоску крови, сбегающую от носа по моему подбородку. Я вытираю ее рукавом.

— Какой ужас! Убери это. Один — ноль в пользу кошек.

Я облизываю губы, чувствуя ржавый привкус крови. Когда встаю на ноги, холл слегка покачивается вокруг меня, будто мы плывем на корабле. Уэсли пытается взять меня под руку, но я отталкиваю его и шагаю к лестнице. Он идет следом.

— А что ты там делала? — не унимается он.

Из-за головной боли я не могу напрягаться и придумывать правдоподобную ложь. Поэтому я решаю не врать.

— Мне было любопытно, — говорю я, когда мы спускаемся по лестнице.

— Какое же сильное должно быть любопытство, чтобы тайком вломиться в квартиру Анджели.

Мы приходим на третий этаж:

— Моя пытливая натура всегда порождает проблемы.

Я не могу выкинуть из головы выражение глаз Регины. Как ей удалось выбраться? Она не была убийцей, не была монстром. Даже не была хулиганкой, как Джексон. Она была хрупкой пятнадцатилетней девушкой. Насильственной смерти могло быть достаточно, чтобы привести ее подсознание в раздрай, даже вызвать пробуждение. Но она ни за что не прошла бы Коридоры.

Я ухожу с лестничной клетки. Но повернувшись к Уэсу, вижу, что он хмурится.

— Не надо так на меня смотреть своими карими глазищами.

— Они не карие, — говорит он, — а ореховые. Ты что, не разглядела золотинки?

— Бог мой! Сколько же времени ты проводишь перед зеркалом, нарцисс?

— Все еще недостаточно, Мак. Недостаточно. — Его голос напряжен. — А ты молодец, попыталась отвлечь меня разговорами о моей внешности. Но на этот раз не сработает. Что происходит?

Я вздыхаю. И в первый раз по-настоящему смотрю на Уэсли. Порез на щеке уже начал заживать, но на скуле появился свежий синяк. Он аккуратно обращается с левой рукой, судя по всему, блокировал ею сильный удар. И вообще он кажется измотанным.

— Куда ты пропал этим утром? — говорю я. — Я ждала.

— Пришлось задержаться.

— Зачищал свой лист?

— На листе имен не было. Когда я вышел в Коридоры… У меня попросту не хватало рук. Не хватало времени. Я с трудом остался в живых и в едином теле. Твоя территория перегружена, но моя в одно мгновение стала просто непроходимой.

— Тогда не надо было приходить. — Я отворачиваюсь и иду по холлу.

— Я твой напарник, — идет он следом. — И в этом все дело. Ты была на разбирательстве, Мак. Своими ушами слышала решение. Мы сможем быть вместе до тех пор, пока моя территория чиста. Кто-то умышленно это сделал. И я все утро пытался разобраться, почему какой-нибудь работник Архива может оказаться против того, чтобы мы работали вместе. И все, к чему я пришел, — что еще многого не знаю. — Он хватает меня за локоть, и я делаю над собой усилие, чтобы не отстраниться, пытаясь избежать его шума. — Я действительно многого не знаю?

Я теряюсь, не зная, что ему сказать. У меня не заготовлено подходящей правды или лжи, чтобы все исправить. Я подвергаю его опасности, просто позволяя ему быть рядом, собственноручно рисую на его спине мишень. Ему будет лучше, если он станет держаться подальше. Если я смогу держать его на расстоянии от всей этой чехарды. От самой себя.

— Уэсли… — Все и так уже рухнуло. Я не хочу испортить и это тоже.

— Ты мне доверяешь? — Его искренний вопрос застает меня врасплох.

— Да. Доверяю.

— Тогда поговори со мной. Что бы здесь ни творилось, позволь мне помочь тебе. Ты не одна, Маккензи. Наша жизнь и так состоит из секретов и вранья. Я хочу, чтобы ты знала: от меня необязательно что-либо скрывать.

Его слова разбивают мне сердце. Потому что я чувствую его искренность. Но я не могу ему довериться. Не должна. Не должна говорить об убийствах, отформатированных Историях, Библиотекаре-отступнике, Регине и Оуэне. И дело не в том, что я молчу из благородного побуждения уберечь его от опасности. Мне просто страшно.

— Спасибо, — отвечаю я. Чем-то это напоминает отстраненное равнодушие человека, отвечающего на пламенное «я люблю тебя» словами «я знаю». Поэтому я добавляю: — Мы — команда.

Я ненавижу себя.

Его плечи устало опускаются. Он убирает руку, оставляя после себя тишину более невыносимую, чем его шум. Он выглядит измученно, под глазами пролегли темные круги.

— Ты права, — без выражения говорит он. — Мы — команда. Поэтому я даю тебе последний шанс рассказать мне, в чем дело. И не пытайся соврать. Перед тем как сделать это, ты будто пробуешь слова и слегка сжимаешь зубы. Слишком часто ты это делаешь. Так что даже не пытайся.

И тут я понимаю, как устала от лжи, недоговорок и полуправды. Я подвергаю Уэса опасности, а он все еще здесь, со мной, и готов противостоять всему этому хаосу. Он заслуживает знать все, что знаю я. И я хочу заговорить, собираюсь рассказать ему все, уже открываю рот, как вдруг он хватает меня за затылок, притягивает к себе и целует.

Меня окутывает шум. Я не пытаюсь отгородиться от него, не пытаюсь бежать, и вдруг понимаю, что на самом деле он шумит, как летний дождь.

Его губы задерживаются на моих, требовательно и долго.

Упоительно.

И вдруг он отстраняется, прерывисто дыша.

Его рука безвольно падает вниз, и я все понимаю.

На нем нет кольца.

Он не просто целовал меня.

Он меня прочел.

Его лицо исказилось от боли, и хотя я не могу знать, что именно он увидел, этого достаточно, чтобы он резко отвернулся и, бушуя и кипя от злости, бросился прочь.

## Глава двадцать восьмая

Уэсли уходит, хлопнув дверью, а я отворачиваюсь и со всей силы бью по стене. Желтые обои рвутся, и мой кулак пронзает острая боль. С зеркала на противоположной стороне на меня смотрит собственное отражение. Я кажусь такой потерянной. Теперь я четко это вижу в своих глазах. Они у меня такие же, как у деда. Задержав взгляд, я пытаюсь найти в себе хоть что-то, похожее на него. Ищу способность лгать, улыбаться, жить и просто быть, и ничего не могу найти.

Какой кошмар! Правда запутанна, и ложь тоже, и, несмотря на то, что говорил дед, человека невозможно разделить на аккуратные красивые куски, как праздничный торт.

Я отстраняюсь от стены. Злоба в моей груди перерастает во что-то темное, беспокойное. Нужно найти Оуэна. Я поворачиваюсь к двери в Коридоры, достаю из кармана Архивный лист и снимаю с шеи ключ. Сердце уходит в пятки, когда я разворачиваю его. Хотя я уже не обращала внимания на постоянное поскребывание в кармане, я и предположить не могла, что он будет исписан именами. Мои ноги прирастают к полу, и на мгновение мне кажется, что это уже слишком, что не стоит идти туда одной, без Уэсли. Но, вспомнив о нем, я ускоряю шаг. Мне не нужна его помощь. Я была Хранителем еще тогда, когда он вообще не знал, что Хранители существуют. Сняв кольцо, я вхожу в Коридоры.

Как же здесь шумно.

Шаги, вопли, бормотание и грохот кулаков в двери. Меня охватывает страх, но я не пытаюсь с ним справиться — он поможет мне оставаться настороже. Я даже получаю удовольствие от момента. Громкий пульс в ушах становится белым шумом и вытесняет все остальное. Остается только инстинкт, привычка и мускульная память. Я иду по Коридорам в поисках Оуэна.

Я с трудом преодолеваю один проход. Мне приходится обезвредить пару слишком задиристых подростков. Когда за ними закрывается дверь на Возврат, на листе тут же появляются новые имена. По моей шее сбегает капля холодного пота. Лезвие ножа у моей лодыжки нагрелось, но я не спешу его доставать. Он мне не нужен. Шаг за шагом я прокладываю путь к убежищу Оуэна.

И тут на моем листе начинают появляться Убийцы Хранителей.

Еще две Истории.

Еще две схватки.

Устало опираясь на дверь и переводя дух, я смотрю на лист.

Еще четыре имени.

— Да будь ты проклят! — Я бью кулаком в дверь, еще не придя в себя. Меня начинает побеждать усталость, азарт сменяется разочарованием — вместо каждой возвращенной Истории я получаю две или три новых. Список невозможно сократить, не говоря уже о том, чтобы полностью его очистить. Если тут творится такое, то что происходит в Архиве?

— Маккензи!

Я поворачиваюсь к Оуэну. Он обнимает меня, и в первый раз за все время его тишины недостаточно, чтобы вытеснить боль, обиду и злость. И воспоминание о выражении глаз Уэсли перед тем, как он ушел.

— Все разваливается, — говорю я, уткнувшись в его плечо.

— Знаю, — отвечает Оуэн, целуя меня в щеку, затем в висок и утыкаясь в него лбом. — Знаю.

Тишина понемногу окутывает меня, и я вспоминаю, как он держал в ладонях лицо Регины, прижимался к ней головой, что-то настойчиво говорил. Но как она там оказалась? Как он ее нашел? Он хотя бы понимал, что она собой представляет? Может, поэтому ему стерли память?

Но это ничего не проясняет. Стены Коронадо и воспоминания Историй были отформатированы двумя разными людьми, дотошно и тщательно, а время, стертое со стен, совпадает со временем, пропавшим из воспоминаний людей. Но квартира Анджели осталась неотформатированной, значит, они что-то упустили или не сочли эту информацию важной. Тогда почему, в таком случае, Оуэн ничего не помнит? Ведь у других Историй бреши в памяти занимали несколько часов или день. Почему же Оуэн не помнит нескольких месяцев?

Что-то не складывается. Если только он не лжет.

Как только я допускаю эту мысль, меня охватывает страшное предчувствие. Словно оно ждало своего часа, а теперь накрывает меня с головой.

— Опиши последнее, что ты помнишь, — говорю я.

— Я уже рассказывал…

Я высвобождаюсь из его объятий.

— Нет, ты сказал только о том, что чувствовал. Что ты не хотел оставлять Регину. Но что ты видел, каким был последний момент твоей жизни?

Он колеблется.

В отдалении раздается крик. Затем вопль. Я слышу топот ног и стук кулаков о дверь, и эти звуки приближаются.

— Я не помню… — говорит он.

— Это важно.

— Ты что, не веришь мне?

— Я бы хотела.

— Тогда просто верь, — мягко говорит он.

— Хочешь узнать конец своей истории, Оуэн? — говорю я, а у меня внутри клокочет предчувствие. — Я расскажу тебе, и, возможно, это подстегнет твою память. Твою сестру убили. Твои родители съехали, а ты остался. Ты переехал в другую квартиру, а потом Регина вернулась, только это была уже не прежняя Регина, Оуэн. Это была ее История. Ты знал, что с ней что-то не так, правда? Но ничем не мог ей помочь. Поэтому ты спрыгнул с крыши.

Он смотрит на меня долгим синим взглядом.

И вдруг говорит, спокойно и ровно:

— Я не хотел спрыгивать.

Мне становится дурно:

— Значит, ты все помнишь.

— Я думал, что смогу помочь ей. Я правда так считал. Но она продолжала срываться все чаще и чаще. Я не хотел спрыгивать, но они не оставили мне выбора.

— Кто?

— Отряд, который пришел, чтобы забрать ее. И арестовать меня.

Отряд? Откуда ему известно это слово…

— Ты работал там! В Архиве…

Всем своим существом я жажду, чтобы он все отрицал. Но он молчит.

— Там было не ее место.

— Ты выпустил ее?

— Ее место было рядом со мной. Дома. И, если уж зашла речь о доме, кажется, у тебя есть кое-что мое.

Моя рука невольно тянется к карману, в котором лежит последний отрывок сказки. Я спохватываюсь, но уже слишком поздно.

— Я не чудовище, Маккензи, — говоря это, он делает шаг мне навстречу и протягивает руку, но я отскакиваю назад. Сузив глаза, он опускает руку. — Попробуй соврать мне, что ты бы этого не сделала, — говорит он, — что ты не забрала бы Бена домой.

Перед глазами я вижу Бена, который только что проснулся и уже срывается, и себя, опустившуюся перед ним на колени и повторяющую, что все будет хорошо и пора домой. Но я бы не стала. Я не зашла бы так далеко. Потому что когда он оттолкнул меня, я увидела правду в его чернеющих глазах. Я поняла, что это больше не мой брат. Это не Бен.

— Нет, — говорю я, — я не зашла бы так далеко.

Я делаю еще один шаг назад, к повороту. Оуэн перегораживает мне путь к помеченным дверям. Если мне удастся ускользнуть в Архив…

— Маккензи, — он снова протягивает мне руку. — Прошу тебя, не надо…

— А что было с теми людьми? — спрашиваю я, пятясь к повороту. — Маркусом, Элейн и Лайонелом? Что с ними произошло?

— У меня не было выбора. — Он следует за мной по пятам. — Я пытался держать Регину в комнате, но она была слишком расстроена…

— Она срывалась! — говорю я.

— Я прилагал все силы, чтобы помочь ей, но я не мог быть постоянно рядом. Те люди видели ее. Они могли все разрушить.

— И ты их убил.

Он угрюмо улыбается.

— А что бы, по-твоему, сделали в Архиве?

— Не это, Оуэн.

— Не будь такой наивной, — отвечает он, злобно сверкнув глазами.

Поворот всего в паре шагов от меня, и я бросаюсь туда, но Оуэн говорит мне вслед:

— Я бы не стал этого делать.

Я не могу понять почему, пока за углом не сталкиваюсь с взбешенной Историей лицом к лицу. За ней стоит еще дюжина таких же. Они сверлят меня своими черными глазами.

— Я сказал им, что придется немного подождать, — говорит Оуэн, когда я отступаю на его часть прохода, — и я всех их выпущу на свободу. Но они, похоже, уже теряют терпение. Я тоже. — Он протягивает руку. — Окончание сказки.

Он говорит мягко и спокойно, но я вижу, что его поза слегка изменилась: едва заметный разворот плеч, коленей и рук. Я собираю волю в кулак.

— У меня его нет, — лгу я.

Оуэн протяжно, разочарованно вздыхает.

Он в мгновение ока пересекает разделяющее нас пространство, но я приседаю, достаю нож и целю ему в грудь. Его рука перехватывает мое запястье и ударяет о стену с силой, достаточной, чтобы размозжить кости. Он ловит другую мою руку, и прежде чем я успеваю лягнуть его ногой, вжимает меня в стену, придавливая телом. Ребра ноют под его весом. Меня душит тишина.

— Мисс Бишоп, — перехватывает он меня покрепче, — это очень плохая идея для Хранителя — носить с собой оружие.

Что-то хрустит у меня в запястье, и, задохнувшись от боли, я разжимаю пальцы, и нож со звоном падает на пол. Оуэн выпускает меня, и я бросаюсь в сторону. Но он успевает поймать нож одной рукой, а меня — другой. Снова сжав меня в объятиях, он подносит лезвие к моему подбородку.

— На твоем месте я бы не слишком трепыхался. Я шестьдесят лет не держал свой нож в руках. Мог потерять навык.

Он проводит рукой по моему животу, затем по бедру и засовывает руку мне в карман. Нащупав там записку и кусочек металла, облегченно вздыхает. Не опуская ножа от моего горла, целует меня в волосы и показывает мне свою находку.

— Я уже начал волноваться, что картины там больше нет. Я не рассчитывал так долго отсутствовать.

— Это ты спрятал обрывки сказки?

— Я, но дело в том, что прятал я не сказку.

Убрав нож от моего горла, он подталкивает меня вперед. Я смотрю, как он выбрасывает записку и раскладывает кусочки металла на ладони. Кольцо, стержень и прямоугольник.

— Хочешь, покажу фокус? — кивает он на кусочки.

Спрятав прямоугольник в ладони, он вставляет заостренный конец стержня в отверстие, просверленное в кольце, и подкручивает их. Затем достает прямоугольник и вставляет его выщербленной стороной в выемку на стержне.

И показывает мне свой жуткий конструктор. У меня кровь стынет в жилах. Он гораздо грубее того, что дал мне Роланд, но сомнений быть не может.

Ручка, стержень, зубцы.

Ключ Отряда.

— Не впечатлил, — говорю я, баюкая раненую руку. Когда пытаюсь пошевелить пальцами, я испытываю сильную боль. Но мой ключ висит на здоровой руке, и если мне удастся найти дверь на Возврат…

Я оглядываюсь, но ближайшая дверь с белым кружком — в нескольких метрах от Оуэна.

— А должен был, — отвечает Оуэн. — Нужно отдать тебе должное: без тебя я бы не справился, рад это признать.

— Я тебе не верю, — говорю я.

— Я не мог рисковать сам. Что, если бы Отряд вышел на меня, пока я искал бы фрагменты ключа? Что, если они оказались бы не на своем месте? Нет, это, — и он поднимает ключ, как трофей, — благодаря тебе. Ты вручила мне ключ, который способен открывать двери между мирами, ключ, который поможет мне уничтожить Архив одним махом.

Меня обуревает злость. Интересно, успею я свернуть ему шею до того, как он проткнет меня ножом? Я аккуратно делаю шаг вперед. Он не двигается.

— Я не позволю этому случиться. — Мне нужно отобрать у него ключ прежде, чем он распахнет все двери. Словно услышав мои мысли, он прячет ключ в карман.

— Ты не обязана стоять у меня на пути.

— Нет, обязана. Это моя работа, Оуэн. Останавливать любые Истории, какими бы помешанными они ни были, и не позволять им выбраться наружу.

— Я просто хотел вернуть сестру, — говорит он, покручивая нож на пальце. — Они сами виноваты в том, что дело приняло такой оборот.

— Такое ощущение, что ты способствовал этому. — Я украдкой делаю еще один шажок.

— Ты ничего не понимаешь в этом, маленький Хранитель, — рычит он. Это хорошо. Он злится, а в припадке злобы люди допускают ошибки. — Архив забирает у тебя все и ничего не отдает взамен. А мне нужно было только одно…

В проходе раздается шум драки, вопли и крик. Оуэн на мгновение отвлекается. Я бросаюсь на него. Кончиком ботинка успеваю выбить нож из его руки прямо в момент вращения, так что нож улетает в бездонный потолок Коридоров. Следующим ударом я отбрасываю его к стене, нож со звоном падает на пол в паре метров позади меня. Оуэн приседает и успевает заблокировать мой следующий удар. Он хватает меня за ногу, тянет на себя и обрушивает кулак на мои ребра, распластывая меня на полу. Меня обжигает огнем. Боль разливается по груди.

— Уже поздно, — говорит он, наблюдая, как мучительно я пытаюсь вдохнуть. — Я разнесу Архив в клочья.

— Архив не убивал Регину, — говорю я, с трудом поднимаясь на четвереньки и отплевываясь. — Это сделал Роберт.

Его глаза темнеют:

— Знаю. И он заплатил за это страшную цену.

Меня чуть не выворачивает. Я должна была догадаться.

Он сбежал, ему позволили скрыться. Я позволил. Я был ее старшим братом…

Оуэн просчитал, что я чувствую, и имитировал мои ощущения, чтобы заполучить мое доверие. Использовал их. Использовал меня.

Я бросаюсь вперед, в атаку, но у него лучше реакция. Я едва успеваю коснуться его, а он хватает меня за горло и прижимает к двери. Я не могу дышать. Перед глазами все расплывается, я ногтями впиваюсь в его ладонь. Он даже не морщится.

— Бог свидетель, я не хотел этого делать.

Свободной рукой он срывает с моего запястья шнурок. Мой ключ. Он вставляет ключ в скважину двери, к которой прижал меня.

Оуэн поворачивает ключ. Раздается звонкий щелчок, и нас обоих заливает белоснежным светом. Он прижимает меня к себе, щекой касаясь моей щеки, и шепчет:

— Ты не знаешь, что происходит с живым человеком на Возврате?

Я открываю рот, но не могу издать ни звука.

— Я тоже, — говорит он, швыряет меня внутрь и захлопывает дверь.

## Глава двадцать девятая

Я чувствую все еще за неделю до того, как ты умрешь.

Я вижу, что прощание застыло в твоих глазах. Слишком долгие, задумчивые взгляды, словно, разглядывая мир, ты пытаешься сохранить воспоминания, в которых будешь жить.

Но это невозможно. И эти взгляды пугают меня все больше.

Я не готова. Не готова. Не готова.

— Я не смогу без тебя, дедушка.

— Сможешь. У тебя нет другого выбора.

— А что, если я все испорчу?

— Ты обязательно когда-нибудь это сделаешь. Мы заблуждаемся, ломаем вещи, совершаем ошибки. Что-то можно исправить, что-то нет. Это надо принять как данность. Но ты должна пообещать мне одну вещь.

— Какую?

— Оставаться живой как можно дольше, чтобы не лишиться возможности в очередной раз все испортить.


Когда дверь захлопывается, я не вижу ничего, кроме ослепительного белого сияния. Вокруг меня бесконечное сверкающее пространство: ни пола, ни потолка, ни стен. Только ослепительный белый свет. Я знаю, что должна сосредоточиться и найти дверь, выбраться и обезвредить Оуэна. И как шепчет мне рациональная часть подсознания, это вполне реально, раз уж я жива, дышу и могу подойти к стене.

Я делаю шаг, и белизну вокруг сменяют цвета и шум жизни.

Моей жизни.

Мама с папой на крыльце нашего первого дома, она сидит у него на коленях, а у него в руках книга. Новый дом, выкрашенный голубой краской, беременная мама, с трудом проходящая в дверь, Бен, взбирающийся по ступеням, словно это скалистые уступы, рисующий где угодно, кроме своего альбома, превращающий нишу под кроватью в «дом на дереве», потому что он боится высоты и ему страшно лезть в настоящий, Линдси, с трудом помещающаяся под кроватью вместе с ним, Линдси смотрит на звезды на крыше, дед в загородном доме учит меня вскрывать замки, блокировать удары и читать воспоминания, скамьи в коридоре больницы, натянутые улыбки, драки, много крови, боль, переезд, коробки повсюду, Уэсли и Оуэн…

Все это изливается из меня на белую поверхность, забирая что-то с собой, важное, как кровь или кислород, потому что мое тело обмякает, а сознание теряет четкость, и чем дальше, тем сильнее.

И тут картинки начинают отступать, белизна пожирает их одну за другой, словно гасит экраны с событиями моей жизни. Я стою, покачиваясь на неверных ногах. Белизна заполняет все, а у меня подгибаются колени. Картинки продолжают исчезать одна за другой, мое сердце рвется из груди.

Нет.

Света и воздуха становится все меньше.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на том, что, судя по ощущениям и гравитации, я стою на полу. Сосредотачиваюсь на том, что мне нужно идти. Я слышу голоса. Я узнаю маму, которая чирикает про свою кофейню, папу, предполагающего, что это будет приятное приключение, Уэсли, говорящего, что он никуда не уйдет, Бена, просящего меня подойти и взглянуть, и Оуэна, шепчущего, что все кончено.

Оуэн. Злость придает мне сил, хотя голоса слабеют. Держа глаза закрытыми, я умоляю свое тело подняться. Оно не слушается, и я ползу к стене, которая, как я уверена, существует где-то впереди. Становится слишком тихо, и я начинаю совсем медленно соображать, но продолжаю упрямо ползти вперед на локтях и коленях. Боль в запястье напоминает мне, что я все еще жива. И тут мои пальцы упираются в основание стены.

Сердце снова подскакивает и начинает бешено стучать.

Кожа немеет, ее будто покалывают тысячи ледяных иголок. Я подтягиваю ноги и достаю из кармана ключ деда. Опираясь о стену, встаю, стараясь не упасть, хотя меня шатает из стороны в сторону, и вожу руками по стене, пока не нащупываю невидимый дверной косяк.

Все воспоминания угасли за исключением одного, связанного с дедом.

Я не могу разобрать слов и даже не могу сказать, открыты мои глаза или закрыты, и это пугает, поэтому я сосредотачиваюсь на дедушкином певучем луизианском акценте, и вожу руками туда-сюда, ища скважину. Вот и она.

Я вставляю ключ в замок и резко поворачиваю налево. Голос деда замолкает. Все становится черным. Замок щелкает, и дверь открывается. Я вываливаюсь наружу, задыхаясь от нехватки воздуха, дрожа всем телом.

Я снова в Коридорах. Ключи Отряда не должны приводить сюда, но я не уверена, использовали ли их вообще когда-либо в комнате Возврата. Я с трудом стою на ногах, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди. Здорово, что у меня еще есть пульс. На полу валяется скомканный клочок бумаги. Мой лист. Я поднимаю его, ожидая увидеть имена, но на нем лишь короткая записка.

> Выбирайся из Коридоров и больше туда не возвращайся.

> Уже слишком поздно. Р.

Я оглядываюсь.

Коридоры пусты, в них воцарилась подозрительная тишина. Обогнув поворот, я вижу, что все двери раскрыты. Пространство за ними скрывается в тени, но я слышу крики в вестибюле и кофейне — приказы, холодные, четкие, отдаваемые членами Архива. Это не мирные жители и не Истории. Только на третьем этаже очень тихо. Что-то во мне переворачивается, в голове раздается шепот нет, нет, нет, и, закрыв две другие двери, я выхожу в холл.

Первое, что я вижу, — красные разводы на желтых обоях. Кровь.

Упав на колени, я впервые в своей жизни искренне молюсь и тянусь за воспоминанием. Оно гудит на моих пальцах, прохладно покалывая кожу. Я отматываю его назад. Картинка лежит на самой поверхности и слишком быстро ускользает, я замечаю размытую кляксу с игольчатыми черными волосами, металл и кровь. Во мне все обрывается. Отмотав воспоминания, я пускаю картинку вперед.

Меня охватывает злость, когда я вижу, как Оуэн выходит из Коридоров и достает из кармана ручку и бумажку. Она такого же размера, как моя. Архивный лист. В холле раздаются приглушенный стук и возня. Оуэн прислоняет бумажку к зеркалу и пишет на ней единственное слово:

> Свободен.

Спустя мгновение ему отвечают:

> Хорошо.

Оуэн улыбается и прячет листок в карман.

Стук прекращается, и я вижу Уэсли, стоящего у моей двери. Он оборачивается, и, судя по выражению лица, с которым он смотрит на Оуэна, он все прочел, когда целовал меня.

Оуэн улыбается и что-то говорит. Слова неразличимы, только легкий шелест. Но лицо Уэсли становится свирепым. Он отвечает Оуэну, тот пожимает плечами, и в его руке появляется нож. Просунув палец в отверстие рукояти, он привычно вертит его в руке.

Сжав кулаки, Уэсли бросается на Оуэна, который, улыбаясь, легко уклоняется и делает выпад своим страшным ножом. Уэсли отклоняется вовремя, но Оуэн разворачивает рукоять и опускает нож назад по обратной траектории. На этот раз Уэсли не хватает скорости. Ахнув, он отступает, пряча порезанную руку. Оуэн снова наносит удар, и Уэс уклоняется от ножа, но не от другой руки Оуэна, и тот бьет его прямо в висок. Уэс падает одним коленом на пол, и, пока он не успел подняться, Оуэн впечатывает его в стену. Рука Уэсли оставляет кровавый след на обоях, левая половина его лица залита кровью, вытекающей из глубокого пореза на лбу. Он падает на пол, и Оуэн исчезает на лестничной площадке.

Уэсли с трудом поднимается на ноги и следует за ним.

И я тоже.

Я вскакиваю с пола, прошлое превращается в настоящее, и я бегу по холлу к лестнице. Я уже близко, я слышу шаги. Я взбегаю к шестому этажу и вижу на ступенях кровь. Чем выше, тем больше крови. Я слышу, как надо мной хлопнула дверь на крышу, и звук эхом повторяется у меня в ушах, пока я выхожу в сад каменных демонов.

А вот и они.

Уэсли успевает заехать Оуэну в челюсть. Его голову отбрасывает вбок, и улыбка превращается в зверский оскал, когда Уэсли снова замахивается, но Оуэн успевает поймать его кулак, с силой потянуть на себя и вонзить нож ему в живот.

## Глава тридцатая

Я кричу, Оуэн выдергивает нож из Уэсли, и тот падает на бетон.

— Я впечатлен, мисс Бишоп, — говорит Оуэн, повернувшись ко мне. Солнце клонится к горизонту, и из-за черных теней кажется, что горгулий стало больше.

Уэсли, кашляя, пытается пошевелиться, но не может.

— Уэс, держись! — говорю я. — Пожалуйста. Прости меня. Пожалуйста.

Я делаю шаг в их сторону, и Оуэн угрожающе заносит над Уэсли нож.

— Я пытался не задеть жизненно важных органов, — острит он. — Но я ведь уже говорил, что растерял навык.

Он встает одной ногой на карниз и смотрит вниз. Перепачканный кровью нож лениво повис в его пальцах.

— До низа далековато, Оуэн. И внизу несколько Отрядов.

— И они все заняты сбежавшими Историями, — говорит он, — поэтому я здесь.

Он достает из кармана ключ Отряда и вставляет его в воздух так, словно там дверь. Мои глаза сами собой съезжают, прежде чем я могу увидеть прямоугольные очертания.

Короткий ход.

Зубцы замка скрываются в невидимой скважине.

— Так вот почему ты был на крыше в прошлый раз! Чтобы сбежать!

— Если бы они поймали меня живьем, — говорит он, не выпуская ключа, — они стерли бы мою жизнь.

Мне нужно сделать так, чтобы он не успел в нее войти.

— Поверить не могу, что ты бежишь, — говорю я как можно презрительнее.

Как по мановению волшебной палочки, его рука отпускает ключ. Он отходит от карниза.

— Как тебе удалось выбраться?

— Это секрет. — Покачиваясь с ноги на ногу, я пячусь, чувствуя вес ключа в своем кармане. У меня возникла идея. — Я кое-чего не понимаю. Пусть ты был членом Отряда, теперь ты не больше, чем просто История. Ты должен был сорваться. — Я делаю еще шаг назад.

Он вынимает ключ из невидимой скважины, кладет его в карман и переступает через распростертого на крыше Уэсли.

— Существует причина, по которой Истории срываются, — говорит Оуэн. — Это не злоба или страх. Это неузнавание. Все кажется им чужим. Все пугает. Вот почему Регина сорвалась. Вот почему сорвался Бен.

— Не говори со мной о брате! — говорю я, едва не оступившись у основания одной из статуй. — Ты с самого начала знал, чем это кончится.

Оуэн переступает через каменный выступ, даже не посмотрев вниз.

— Узнавание решает ход дела. Поэтому все члены Архива хранятся отдельно, в Специальных коллекциях. Потому что наши Истории не срываются. Потому что, открывая глаза, мы сразу знаем, кто мы. Нас не так просто напугать и еще сложнее остановить.

Я ускользаю в проход между двумя статуями, на мгновение потеряв из поля зрения Оуэна. Но он тут же появляется снова, следуя за мной, как хищник за приманкой. Отлично. Сейчас он отошел от прохода. И от Уэсли.

— Но другие Истории совсем не такие, Оуэн. Они срываются.

— Неужели ты не понимаешь? Они срываются потому, что теряются, запутываются. Регина сорвалась, Бен сорвался. Но если бы нам было позволено рассказывать им об Архиве, пока они были живы, вполне возможно, что они смогли бы свыкнуться с этим.

— Ты не можешь знать точно, — говорю я, скрываясь с его глаз ровно настолько, чтобы вытянуть из кармана ключ.

— Архив в долгу перед нами. Они забрали у нас все. Мы заслуживаем чего-нибудь взамен. Но нам говорят, что это против правил. Знаете, почему в Архиве столько разных правил, мисс Бишоп? Потому что они боятся нас. Боятся до глубины души. Они делают нас сильными, храбрыми, способными лгать, преследовать и убивать, способными взбунтоваться и вырваться на свободу. И у них есть собственные секреты, над которыми они так трясутся.

Я теряюсь. Он, безусловно, прав. В нарочито сложной структуре Архива, в многочисленных предписаниях и ограничениях я тоже почуяла страх. Но это не значит, что Оуэн поступает правильно.

— Без правил, — медленно говорю я, — наступил бы хаос.

Я делаю шаг назад и чувствую, что уперлась спиной в горгулью. Не сводя глаз с Оуэна, я двигаюсь вбок.

— Так вот к чему ты стремишься?

— Я хочу свободы, — говорит он, следуя за мной как завороженный. — Архив — это тюрьма, и не только для мертвых. Вот почему я хочу уничтожить его, полку за полкой и ветвь за ветвью.

— Ты знаешь, что я не позволю тебе это сделать.

Он шагает ко мне, небрежно держа нож, и улыбается.

— Но ведь ты сама этого хотела.

— Неправда.

Он пожимает плечами:

— Это уже не имеет значения. В Архиве все истолкуют именно так. Они продырявят тебе память и выбросят прочь, как бездомную собаку. Ты для них — ничто. Хватит от меня убегать, мисс Бишоп. Это тупик.

Я понимаю, что он снова прав. Но на это я и рассчитывала. Сейчас я стою среди крылатых монстров, обернувших ко мне свои каменные пасти. Оуэн смотрит на меня, как кот на загнанную мышь. Его глаза сверкают, несмотря на плохое освещение, — солнце почти село.

— Я попаду на разбирательство и отвечу за свои ошибки, Оуэн. Но не за твои. Ты просто монстр.

— А ты нет? Это Архив сделал нас монстрами. Он ломает тех, кто стал сильнее, и хоронит тех, кто знает слишком много.

Я бросаюсь в сторону, когда его рука тянется ко мне. Я изображаю, будто заметила слишком поздно и меня подводит реакция. Он ловит меня за локоть и сжимает в руках, прижав спиной к каменной горгулье. Затем улыбается и притягивает к себе, так что лезвие ножа ложится мне на спину между лопаток.

— Я бы не стал так легко развешивать ярлыки. Мы с тобой не такие уж разные.

— Ты все извратил, чтобы я смогла так подумать. Ты пользовался моим доверием и заставил подумать, что мы похожи, но у нас нет ничего общего, Оуэн.

Он прижимается лбом к моему лбу. Меня охватывает тишина, и я ее ненавижу.

— То, что ты не можешь меня прочитать, — шепчет он, — вовсе не значит, что я не могу читать тебя. Я заглянул в твою душу. Я увидел там только тьму, страхи и мечты. Единственная разница между нами лишь в том, что я знаю всю подноготную Архива, а ты едва начинаешь учиться.

— Если ты хочешь рассказать мне о том, что из Архива не уходят с нормальной памятью, то меня уже этим не удивишь.

— Ты не знаешь ничего, — шепчет Оуэн и прижимает меня к себе. Чтобы устоять на ногах, я обхватываю свободной рукой его спину, а другую, с ключом, вытягиваю за ним.

— Но я бы мог все тебе объяснить, — смягчается он. — Я не хочу, чтобы все заканчивалось вот так.

— Ты меня использовал.

— Как и они, — соглашается он. — Но я даю тебе нечто, чего никогда не будет у них. Свободу выбора.

Я вставляю ключ в пустой воздух и начинаю его поворачивать. Дед сказал, что требуется полностью повернуть ключ, но уже на середине поворота я чувствую, как воздух начинает сопротивляться, стягиваться и уплотняться вокруг металла, будто превращаясь в замок. Странное ощущение поднимается по ключу в мои пальцы, и из ничего образуется дверь, едва различимая тень, висящая в воздухе за Оуэном. Я смотрю ему в глаза последний раз. Они совершенно ледяные, пустые и жестокие. Никаких бабочек, никаких сантиментов, никаких улыбок. Все становится проще.

— Я не стану помогать тебе, Оуэн.

— Что ж, зато я согласен помочь тебе в последний раз, — говорит он. — Я убью тебя раньше, чем они до тебя доберутся.

Я держу ключ и отпускаю Оуэна.

— Оуэн, разве ты не заметил?

— Что?

— Твой день закончился! — Я с силой проворачиваю ключ.

Он широко распахивает глаза, слыша позади четкий щелчок. Уже поздно бежать. Дверь распахивается с ужасающей, затягивающей силой, и не в полумрак Коридоров или просторы Архива, а в черную, непроглядную бездну, беззвездный космос. В ничто. Как и рассказывал дед. Но он не упоминал о тяге, такой сильной, будто мы стоим у раскрытой двери самолета. Оуэна тянет назад. Бездна жадно заглатывает его и тянет следом меня. Но я впиваюсь в лапы горгульи изо всех оставшихся у меня сил. Ветер меняет направление и, поглотив Историю, громко захлопывает дверь.

Не остается никаких следов. Ни двери. Ни проема. Только ключ, который вручил мне Роланд, торчит в воздухе, и его шнурок слегка раскачивается.

У меня подгибаются колени.

И тут я слышу прерывистый надсадный кашель.

Уэсли.

Выдернув ключ из скважины, я бегу, огибая горгулий, к краю крыши, где, свернувшись клубком, лежит Уэсли. Под ним растекается лужа крови. Я плюхаюсь рядом.

— Уэс. Уэс, пожалуйста!

Он лежит, сжав зубы и прислонив ладонь к раненому животу. Я все еще без кольца, поэтому, когда кладу его руку себе на плечо, он вздыхает, и меня охватывает — боль страх беспокойство злоба расхаживаю по холлу туда-сюда ее нет дома где же она где она я не должен был уходить паника — я с трудом сосредотачиваюсь на деле и пытаюсь уговорить его встать на ноги.

— Прости! — Я тяну его вверх, стараясь поставить на ноги, пока его боль и страх омывают меня волнами, пока его мысли объединяются с моими. — Нужно, чтобы ты встал. Прости.

По его щекам скатываются слезы, черные от подводки. Его дыхание прерывается, когда я медленно веду его к выходу с крыши. За нами тянется красный след.

— Мак… — говорит он сквозь сжатые зубы.

— Тсс. Все в порядке. Все будет хорошо. — Это наглая ложь. Как он может быть в порядке после того, как потерял столько крови? Мы не сможем спуститься по лестнице. Он не доживет до «скорой». Ему нужна срочная медицинская помощь. Нужен Патрик. Мы подходим к двери, и я вставляю ключ Отряда в замок.

— Я тебя укокошу, если ты посмеешь умереть у меня на руках, Уэс.

Я прижимаю его к себе и тащу за собой в Архив.

## Глава тридцать первая

За день до твоей смерти я собираюсь с духом и спрашиваю у тебя, чего ты боишься.

— Все заканчивается, — говоришь ты.

— Но разве тебе не страшно?

Ты очень исхудал. Под твоей кожей, похожей на пергамент, выступают кости.

— Когда я впервые узнал об Архиве, Кензи, — начинаешь ты, выпуская дым из угла рта, — каждый раз, когда я касался чего-либо или кого-либо, я думал: все это будет записано. Вся моя жизнь будет записана. Я получал удовольствие от того, что все так надежно упорядочено. Мы не представляем собой ничего, кроме записанных моментов. Вот как я тогда думал.

Ты откладываешь сигарету на свежевыкрашенные перила крыльца.

— Потом я встретил свои первые Истории, лицом к лицу. Они не имели ничего общего с книгами, списками или файлами. Я не мог этого принять, но все дело в том, что они были людьми. Копиями людей. Единственный способ сохранить личность — не слова, не рамки и не записи. Это плоть, кость и память.

Ты рисуешь сигаретным пеплом три линии на поручне.

— Я не знаю, должно это успокаивать или, наоборот, пугать меня. Что у каждого из нас есть такая «резервная копия». Что где-то сама собой составляется и развивается моя История.

Ты щелчком отправляешь сигарету в папины цветочные кусты, но не стираешь рисунок с поручня.

— Так вот, Кензи. Все когда-нибудь заканчивается. Я не боюсь смерти, — говоришь ты с улыбкой. — Я надеюсь, что мне хватит мудрости на то, чтобы оставаться мертвым.


Первое, на что я обращаю внимание — страшный шум.

В месте, где соблюдение тишины является главным заветом, раздаются оглушительные хлопки, удары, скрипы и грохот, достаточные для того, чтобы разбудить любого покойника. И, без сомнения, они просыпаются. Двери в приемной распахнуты, так что виден царящий внутри хаос. Пол усыпан перевернутыми полками, всюду бегают люди, разделяясь на бригады и расходясь по проходам. Звучат какие-то распоряжения. Но все они слишком далеко от меня. Дед там. Бен там. Уэсли умирает у меня на руках, а за столом никого. Как такое могло произойти?

— Помогите! — кричу я, но мой голос заглушает грохот обрушивающегося Архива. — Кто-нибудь!

У Уэсли подгибаются ноги, и, не в состоянии удержать его, я опускаюсь с ним на пол.

— Ну же, Уэс, прошу тебя. — Я встряхиваю его. Он не реагирует. — Помогите! — ору я, пытаясь нащупать у него пульс. Наконец я слышу шаги, и у дверей появляется Кармен. Она плотно закрывает за собой двери.

— Мисс Бишоп!

— Кармен, как я рада вас, видеть!

Она хмурится и смотрит на Уэсли.

— Что вы тут делаете?

— Пожалуйста, Уэсу нужна…

— Но где же Оуэн?

Меня пронзает запоздалое понимание, и весь мир замедляет бег. И останавливается.

Все это время это была она, Кармен.

Архивный нож в руках у Джексона.

Слишком поздно появившееся имя Хупера.

Второе бегство Джексона.

Обрушение на полках Архива.

Форматирование Маркуса Эллинга, Элейн Хэринг и Лайонела Прэта.

Толпы Историй на территории Уэсли после судебного разбирательства.

Это она. Она отвечала Оуэну, когда он выбрался наружу.

Уэсли у меня на руках кашляет и сплевывает кровь.

— Кармен, — спокойно говорю я, — не знаю, откуда ты знаешь Оуэна, но сейчас нам нужно позвать помощь для Уэсли. Я не могу позволить ему…

Кармен не двигается с места.

— Скажите мне, что вы сделали с Оуэном.

— Уэсли умирает!

— Тогда постарайтесь рассказать мне быстро.

— Оуэн нигде, — огрызаюсь я.

— Что?!

— Вам его не найти, — отвечаю я. — Считайте, что его больше нет.

— Никто никогда не уходит навечно, — говорит она. — Вспомните о Регине.

— Так это вы ее разбудили!

Кармен изгибает бровь.

— В вас совсем нет сочувствия. А ведь и вы разбудили Бена.

— Вы оба мной манипулировали. Вы предали Архив. Вы прикрывали убийства, которые совершал Оуэн. Форматировали Истории. Зачем? Неужели ради него?

Кармен показывает мне тыльную сторону руки, на которой вырезаны три линии — знак Отряда:

— Когда-то мы были вместе. До того, как меня повысили. Вы не в Отряде. У вас никогда не было напарника. Если бы был, вы бы поняли, о чем я говорю. Я сделаю для него все. И сделала.

— Уэс — мой самый близкий человек и напарник. — Я шарю по его куртке и нащупываю посох бо. — А ты его убиваешь.

Я поднимаюсь на ноги, и все мутнеет у меня перед глазами. От взмаха ладони посох раскрывается. Теперь я могу на него опереться.

— Вы не сможете мне навредить, мисс Бишоп, — говорит Кармен, испепеляюще глядя на меня. — Вы что, думаете, я здесь по доброй воле? Вы считаете, кто-то способен променять Внешний мир на этот гигантский шкаф? Ни за что и никогда.

И тут впервые за все это время я замечаю царапины на ее руках, порез у нее на шее. Каждая отметина — совершенно бескровная, тонкая линия.

— Так вы мертвы!

— Истории — это записи о покойных. Да, мы все здесь мертвы. — Она шагает ко мне, преграждая путь ко входу в Архив. — Пугает, не так ли? Подумайте над этим: Патрик, Лиза — даже ваш распрекрасный Роланд. А вам никто об этом не говорил.

Я стараюсь не обращать внимания на бунтующий желудок.

— Когда вы погибли?

— Сразу после Регины. Оуэн был раздавлен гибелью сестры и ненавидел Архив. Мне хотелось, чтобы он снова улыбнулся. Я думала, Регина поможет. Но в конце концов все это обернулось трагедией. Я не смогла его спасти. — И тут ее зеленые глаза широко распахиваются. — Но я знала, что могу его вернуть.

— Тогда почему вы так долго ждали?

Она подходит ближе:

— Думаете, я не скучала по нему каждый день? Мне приходилось переводиться из отдела в отдел, чтобы они позабыли обо мне, потеряли след. И потом, — она хитро прищуривается, — пришлось ждать, пока в Коронадо появится новый Хранитель. Молодой, неопытный и впечатлительный, чтобы Оуэн мог его использовать.

Использовать. Это слово больно жалит меня.

За ее спиной раздается грохот падающих полок, и она оборачивается.

— Просто потрясающе, как же легко создать немного шума.

В этот момент, пока она отвлеклась, я бросаюсь вперед, к дверям. Я тяну за ручки изо всех сил, но она хватает меня за плечо и швыряет на каменный пол. Двери теперь раскрыты, и в приемную вплывает шум и гвалт. Я не успеваю встать, и Кармен прижимает меня к полу, давя посохом мне на горло.

— Где Оуэн?

В паре метров от меня Уэсли стонет от боли. Я не могу ему помочь.

— Прошу вас! — задыхаюсь я.

— Не волнуйтесь, — вкрадчиво говорит Кармен, — все скоро закончится, а потом он вернется. Архив так просто не отпустит. Ты будешь служить ему до самой смерти, а когда это происходит, они достают тебя прямо из ящика и делают тебе предложение, от которого невозможно отказаться. Либо ты встанешь и начнешь работать, либо навсегда останешься в ящике. Не такой уж сложный выбор, не так ли? — Она нажимает посохом мне на горло. — Теперь понятно, почему Оуэн так ненавидел это место?

И тут за ее спиной появляются люди. Сунув пальцы между посохом и горлом, я из последних сил зову на помощь, но Кармен силой заставляет меня замолчать.

— Скажи, что ты сделала с Оуэном! — рычит она.

К нам уже идут, но Кармен так охвачена ненавистью, что ничего вокруг не видит.

— Я отправила его домой, — говорю я и ухитряюсь просунуть между нами ногу и сбросить ее. Кармен ударяется спиной о Патрика с Роландом.

— Какого черта?! — шипит Патрик, пока они пытаются удержать ее за руки, а она бьется, как рыба в сетях.

— Он вернется! — вопит она, когда ее ставят на колени. — Он никогда не оставит меня здесь… — Ее глаза расширяются от ужаса, и их покидает жизнь. Библиотекари отпускают ее, и она падает на пол с жутким звуком мертвого тела. В руке у Патрика сверкает золотой ключ.

Я кашляю, и комната наполняется звуками — не хаосом Архива, а криками людей.

— Патрик! Скорее!

Обернувшись, я вижу, как Лиза и двое других Библиотекарей склонилась над Уэсли. Он не подает признаков жизни. Я не могу смотреть на его тело, поэтому через открытые двери смотрю на Архив: как там снуют люди, баррикадируют двери, суетятся.

Я слышу голос Патрика:

— Пульс есть?

У меня трясутся руки.

— Очень слабый. Нужно торопиться.

— Он потерял так много крови!

— Скорее, поднимайте!

Незнакомая Библиотекарша берет меня под руку и отводит к креслу. Я в него оседаю. У нее глубокая царапина на шее. Но кровь не идет. Я закрываю глаза. Я знаю, что мне должно быть больно, но я уже ничего не чувствую.

— Мисс Бишоп, — рядом со мной приседает Роланд.

— Кто все эти люди? — спрашиваю я, глядя на хаос за дверями.

— Это работники Архива. Некоторые — Библиотекари. Есть и чином повыше. Пытаются остановить обрушение.

Раздается оглушительный грохот.

— Маккензи… — Роланд берется за ручку моего кресла. Его руки перепачканы в крови Уэсли. — Расскажи мне, что случилось.

Я подчиняюсь. Я выкладываю ему все. И когда мой рассказ подходит к концу, он говорит только одно:

— Тебе лучше пойти домой.

Я смотрю на липкий красный след на полу. И вспоминаю Уэсли — как он, раненый, падает на крыше, как, бушуя, убегает от меня, как сидит со мной на полу перед квартирой Анджели, как учит меня плыть в белом шуме, как охотится со мной, как читает вслух, развалившись на стуле, как показывает мне сад, как стоит в полутемном холле с хитрой улыбкой на губах.

— Я не могу потерять Уэса, — шепчу я.

— Патрик сделает все, на что способен.

Я оглядываюсь и не вижу Уэсли. Его нет. Кармен тоже нет, так же, как и Патрика. Я смотрю на свои руки, перепачканные в засохшей крови. Я моргаю и смотрю на Роланда. Эти красные кеды, строгие серые глаза и странный акцент, который я никогда не смогу определить.

— Это правда?

— Что правда? — спрашивает он.

— Что все Библиотекари… что вы мертвы?

Его глаза наполняются печалью.

— А как давно ты… — Я умолкаю. Какое тут использовать слово? Мертв? Нас учили воспринимать Истории не как живых людей, считать их чем-то меньшим. Но как может Роланд быть чем-то меньшим?

Он грустно улыбается:

— Я как раз собирался уйти на пенсию.

— Ты имеешь в виду, снова стать мертвым?

Он спокойно кивает. Меня передергивает.

— И что, в Архиве есть свободная полка с твоим именем и датами жизни?

— Да. И перспектива уже начинала казаться мне заманчивой. Но потом меня позвали на это дурацкое заседание. Официальное введение в должность. Какой-то сумасшедший старик привел свою внучку. — Он встает и жестом приглашает меня следовать за ним. — И я ни о чем не жалею. А теперь — домой.

Роланд провожает меня до двери в Архив. Какой-то незнакомый мужчина подходит к нему и шепотом сообщает новости.

Архив агонизирует, но из других отделов к нам прислали помощь. Чтобы ограничить поток, некоторые отсеки запечатаны. Почти половина стандартных полок вычеркнута. Полки с красной меткой и Специальные коллекции уцелели.

Роланд переспрашивает, чтобы убедиться в том, что Бен и дедушка в безопасности.

Появляется Отряд. Самодовольные улыбки на лицах сменились усталыми, изможденными минами. Они докладывают, что Коронадо обезврежен. Жертв нет. Двум Историям удалось выбраться, но их поймали.

Я спрашиваю об Уэсли.

Мне говорят, что вызовут, как только будут новости.

И советуют идти домой.

Я снова спрашиваю про Уэсли.

И мне снова велят идти домой.

## Глава тридцать вторая

В тот день, умирая, ты говоришь мне, что у меня дар. Что я прирожденный Хранитель. Что у меня на все хватит сил. Что все будет хорошо. Но это неправда.

Годы, месяцы и дни до этого ты постоянно обучал меня всему, что я теперь знаю. Но в день своей смерти ты ничего не говорил.

Выбросив сигарету, ты прикладываешь свою иссохшую щеку к моей макушке и замираешь так, поэтому я начинаю думать, что ты уснул. Потом ты выпрямляешься и смотришь мне в глаза, и в этот момент я понимаю, что, когда утром проснусь, тебя уже не будет.

Утром на своем столе я нахожу записку, лежащую под ключом. Листок оказывается пустым, если не считать метки Архива. Мама плачет на кухне. Папа вернулся с работы и ее утешает. Прижимаясь ухом к двери в спальню, я пытаюсь расслышать в собственном сердцебиении нечто, что ты мог бы мне сказать. Было бы здорово, если бы у меня были какие-нибудь твои слова, которые я могла бы прокручивать в голове.

Лежа в постели, я представляю себе твои прощальные слова, каждый раз придумываю их заново, и вместо непроницаемой тишины или трех вездесущих линий, ты говоришь мне то, что нужно. Что я хотела услышать и хотела бы знать, чтобы пережить все это.


Каждую ночь мне снится один и тот же кошмар.

Я стою на крыше, окруженная жутким хороводом горгулий, они окружают меня частоколом из когтей, зубов и крыльев. Я в западне. Потом воздух передо мной начинает подрагивать, покрывается зыбью, и в нем появляется дверь в никуда, повисающая прямо в небе. Ручка двери поворачивается, на пороге стоит Оуэн Крис Кларк и смотрит на меня дикими глазами, сжимая в руке свой страшный нож. Он выходит на крышу, и каменные демоны крепче держат меня.

— Я освобожу тебя, — говорит он и вонзает нож в мою грудь. Я просыпаюсь.

Каждую ночь этот сон терзает меня, и я выхожу на крышу, чтобы проверить, не появилась ли там дверь. Там не осталось ни следа от бездны, которую я там открыла, ничего, кроме крохотной трещинки между мирами, а когда я закрываю глаза и тянусь к ней, касаюсь лишь воздуха.

Каждый день я смотрю на Архивный листок по нескольку раз и жду вызова. Обе его стороны пусты с самого момента катастрофы. И на третий день я не выдерживаю и, боясь, что листок вышел из строя, пишу записку.

> Прошу новостей.

Я смотрю, как чернила впитываются в бумагу. Никто не отвечает.

Я спрашиваю снова. И снова. И снова. И каждый раз обнаруживаю пустоту и мертвую тишину. Мое измученное, изломанное тело начинает терзать паника. И чем светлее становятся мои синяки, тем сильнее я начинаю бояться. Я должна была бы все знать. Должна.

На третье утро папа спрашивает про Уэса, и я придумываю какую-то слабенькую ложь. К горлу подкатывает ком. Но вечером третьего дня на моем листке наконец появляется вызов:

> Просьба явиться в Архив. А.

Побросав все, я спешу туда.

Сняв кольцо, достаю из кармана ключ Отряда — Оуэн унес мой обычный ключ с собой, в никуда — и вставляю его в замок на двери в свою спальню. Глубоко вдохнув, я поворачиваю ключ налево и выхожу в Архив.

Отдел только оправляется от потерь, большинство дверей остаются закрытыми, но хаоса уже нет. Шум заглох и превратился в ровный низкий гул, как у холодильника. Не успев переступить порог, я уже собираюсь спросить про Уэсли. Но, когда смотрю перед собой, вопрос застревает у меня в горле.

Роланд и Патрик стоят у стола, а перед ними я вижу женщину в эффектном пиджаке цвета слоновой кости. Она высокая, худощавая, с рыжими волосами и сливочной кожей. У нее открытое, приятное лицо. С черной шелковой ленты на ее груди свисает золотой ключ, а на руках у нее пара черных лайковых перчаток. От нее исходит невероятный покой, не вяжущийся с беспокойным гулом поврежденного Архива.

Женщина делает стремительный шаг мне навстречу.

— Мисс Бишоп, — с теплой улыбкой начинает она, — меня зовут Агата.

## Глава тридцать третья

Агата, главный эксперт.

Та самая Агата, которая решает, подходит ли Хранитель для этой службы, или его стоит уволить. Проще говоря, стереть. Ее лицо абсолютно непроницаемо, но, судя по строгости на лице Патрика и беспокойству в глазах Роланда, дело нешуточное. У меня вдруг складывается впечатление, что комната усыпана битым стеклом, и меня сейчас заставят ходить по нему босиком.

— Спасибо, что явились так быстро, — говорит она. — Я знаю, что вам пришлось через многое пройти, но нам необходимо поговорить.

— Агата, — говорит Роланд. В его голосе слышна мольба. — Мне правда кажется, что стоит оставить это…

— Твоя родительская забота просто потрясает. — Агата едва заметно улыбается. — Но если сама Маккензи не против…

— Я совсем не против, — говорю я, стараясь выглядеть как можно спокойнее.

— Прекрасно, — говорит Агата и поворачивается к Роланду и Патрику. — Вы двое можете быть свободны. Я уверена, у вас еще куча дел.

Патрик уходит, не взглянув на меня. Роланд задерживается, и я умоляюще смотрю на него в ожидании новостей об Уэсли, но он уходит в Архив и закрывает за собой двери.

— У вас было несколько очень нелегких дней, не так ли? — спрашивает Агата. — Присаживайтесь.

Я повинуюсь. Она садится за стол.

— Прежде чем мы начнем. Мне кажется, у вас есть ключ, который вам не принадлежит. Прошу, положите его на стол.

Я замираю. Из Архива я могу выйти только одним способом, и для этого нужен ключ. Я делаю над собой усилие, чтобы достать из кармана ключ дедушки и положить его на стол между нами. Требуется вся моя воля, чтобы убрать от него руку.

Агата одобрительно кивает.

— Вы ничего про меня не знаете, мисс Бишоп, — говорит она, хотя это неправда. — А я про вас знаю. Это моя работа. Я знаю про Оуэна, про Кармен. И знаю, что вы узнали про Архив много всего такого, что должны были узнавать постепенно с течением времени. У вас возникло много вопросов.

Конечно возникло. Кроме вопросов, у меня больше ничего нет. И хотя ее дружелюбие напоминает расставленную западню, я не могу противостоять соблазну и начинаю спрашивать:

— Мой друг был тяжело ранен при атаке одной из сбежавших Историй. Вы не знаете, что с ним?

Она милостиво улыбается:

— Уэсли Айерс жив.

Это лучшие три слова, что я слышала за всю свою жизнь.

— Он был на волоске, — добавляет она. — Еще не вполне восстановился. Но твоя преданность очень трогательна.

Я пытаюсь успокоить разыгравшиеся нервы:

— Я слышала, что это немаловажное качество, если хочешь работать в Отряде.

— Преданность и чистые устремления, — подчеркивает она. — Вы хотите еще что-нибудь спросить?

Золотой ключ поблескивает на ее черной ленте, и я теряюсь.

— Например, — бодрым тоном продолжает она, — наверное, вам интересно, почему мы держим в секрете происхождение Библиотекарей. Почему мы храним столько секретов.

Агата ведет себя слишком просто и непринужденно. Это может быть опасно. Мне всегда хочется понравиться таким людям, как она. Я не должна ей доверять, но киваю.

— В Архиве должен быть постоянный штат, — говорит она. — В Коридорах должны дежурить Хранители. Во Внешнем мире — Отряды. А в Архиве должны работать Библиотекари. Это осознанный выбор, Маккензи. Поймите это. Остается только вопрос времени, когда предоставляется этот выбор.

— Вы ждете, пока они умрут, — говорю я, стараясь убрать обвинительный тон из голоса. — Будите их прямо на полках, когда они не могут сказать «нет».

— Не пожелают, Маккензи. Это большая разница. — Она подается вперед. — Буду с тобой откровенной. Мне кажется, ты этого заслуживаешь. Хранители хотят быть Хранителями и полагают, что поймут, как им работать в Отряде, когда придет время. Члены Отряда хотят работать в Отряде, и считают, что научатся работать Библиотекарями, когда придет время. Мы выяснили, что лучший способ держать людей сосредоточенными — давать им только одну цель, на которой они могут сфокусироваться. Вопрос в том, сможешь ли ты оставаться сосредоточенной, если тебя будет постоянно отвлекать поток новой информации.

Она как будто спрашивает меня, но я понимаю, что моя судьба мне не принадлежит. Она в ее руках. Я — тонкая нить. Оуэна больше нет, как и Кармен. А я здесь. И даже после всего, что случилось, а может, именно из-за этого, я хочу запомнить. Я не хочу, чтобы меня лишили воспоминаний. Не хочу, чтобы Архив вырезали из моей жизни. Не хочу умереть. У меня начинают трястись руки. И я прячу их под столом.

Я могу сделать единственную вещь, хотя и не уверена, хватит ли мне храбрости, но выбора не остается. И я улыбаюсь.

— Мама говорит, не существует вещей, которых не мог бы исправить горячий душ.

Агата мелодично смеется:

— Теперь я вижу, почему Роланд так борется за тебя.

Она встает и обходит стол, ведя по нему пальцами.

— Архив — сложный механизм, — говорит она. — Его предназначение — защищать прошлое. Защищать знание.

— Знание — сила, — говорю я. — В этом все дело?

— Да. Но во многих неверных руках эта сила может служить злу. Может привести к ущербу и расколу. Ты видела, что сотворили эти двое.

Я стараюсь не отводить взгляд.

— Дедушка говорил, что шторм начинается с легкого бриза.

Она встает за моей спиной, и я впиваюсь руками в подлокотники кресла. Раненое запястье начинает болеть.

— Похоже, он мудрый человек, — говорит она, положив руку на спинку кресла.

— Был, — говорю я.

И закрываю глаза, понимая, что время пришло.

Я представляю себе, как золотой ключ вонзится мне в позвоночник, и думаю, будет ли это больно, если из меня вынут смысл моей жизни. Я сглатываю и жду. Но ничего не происходит.

— Мисс Бишоп, — продолжает Агата, — секреты — это неприятная неизбежность. Но их существование оправдано необходимостью. Они защищают нас. И тех, о ком мы заботимся.

Завуалированная угроза едва заметна, но ясна.

— Знание — сила, — подытоживает Агата, и я понимаю, что она стоит уже с другой стороны стола. — Но неведение может оказаться блаженством.

— Согласна, — говорю я и смотрю ей в глаза. — Но, раз узнав, ты уже не можешь вернуться в неведение. Это будет самообман. Можно вырезать воспоминания, но человек уже не будет таким, как прежде. Он будет состоять из пустот. Будь у меня выбор, я бы постаралась научиться жить с тем, что я уже знаю.

В комнате воцаряется тишина, и Агата улыбается:

— Будем надеяться, что ты сделала правильный выбор.

Она достает что-то из кармана пиджака и вкладывает в мою руку, сжав мои пальцы рукой в темной перчатке.

— Будем надеяться, что и я не ошиблась. — Она убирает руку.

В своей ладони я вижу ключ Хранителя, легче, чем тот, который оставил мне дед, новенький, сияющий, но не хуже других — ручка, стержень и зубцы. Возможность вернуться домой.

— Это все? — тихо спрашиваю я.

Агата некоторое время молчит. Но в конце концов кивает:

— Пока да.

## Глава тридцать четвертая

В кофейне яблоку негде упасть.

Прошла всего пара дней после нашей встречи с Агатой, и ремонт еще далек от завершения — половину оборудования пока не привезли, — но после неудачной затеи с приветственными маффинами мама настояла на небольшой церемонии открытия для жильцов дома, с бесплатным кофе, сластями и выпечкой.

Она, сияя, болтает с людьми и, даже несмотря на подозрительный режим слишком веселого электровеника, выглядит искренне счастливой. Папа разговаривает с другими мужчинами о сортах кофе и ведет их за прилавок, чтобы показать новую кофемолку, которую для него раздобыла мама. Трое ребятишек, среди них и Джилл, сидят во дворе, болтая ногами на солнышке, попивая ледяные коктейли и отщипывая кусочки от маффина, который они поделили между собой. Маленькая девочка за угловым столом что-то калякает на листе бумаги синим карандашом. Мама заказала только синие — те, что любил Бен. Мисс Анджели восхищается каменной розой в центре пола. И, чудо из чудес, во дворике у стола стоит инвалидное кресло Никса, и когда Бетти отворачивается, он украдкой стряхивает сигаретный пепел. А на его коленях лежит моя «Божественная комедия».

Все просто чудесно.

И все это время я прокручиваю в своей голове три восхитительных слова: «Уэсли Айерс жив». Но мы до сих пор не виделись. Архив еще закрыт, и на моем листке не появляется надписей. Все, что у меня есть, — эти три слова и предостережение Агаты.

— Маккензи Бишоп!

Линдси с разгона влетает в меня, обнимает за шею, и я слегка морщусь, попятившись. Под длинными рукавами и передником скрыты перевязки и множество синяков. От родителей удалось скрыть почти все, кроме запястья. Я сказала, что неудачно упала на пробежке. Не самая удачная ложь, но я вообще устала от вранья. Линдси не отпускает меня. Поскольку на мне кольцо, сейчас она звучит, как дождь вдалеке, звуки губной гармоники и смех. Такой шум мне даже нравится, и я не отстраняюсь.

— Ты приехала, — говорю я, улыбаясь. Как же приятно просто улыбаться!

— Угу. Милый фартучек, кстати, — указывает она на массивную букву «Б» на переднике. — Мама с папой тоже где-то здесь. Какая молодец миссис Бишоп! Все столы заняты.

— Бесплатный кофе и сахар — лучший способ завести друзей, — говорю я, наблюдая, как мама порхает между столиками.

— Ну-ка, организуй мне экскурсию… Ой, а это что, тот самый парень?

Она кивает в сторону дверей, ведущих во дворик, и время останавливается.

У него усталый взгляд и слишком бледная кожа, но он здесь, как ни в чем не бывало, с неизменными шипами на голове, черной подводкой вокруг глаз и руками в карманах. Почувствовав на себе мой взгляд, он находит мои глаза и сияет.

— Ага, — говорю я, чувствуя в груди какое-то движение.

Вместо того чтобы пройти через заполненное кафе, Уэс кивает в сторону вестибюля и выходит.

— Ну, что ж, иди, — говорит Линдси и с хихиканьем подталкивает меня вперед. — Я пока сама себя развлеку. — Она перегибается через прилавок и стягивает с тарелки печенье.

Я снимаю передник, бросаю его Линдси, иду за Уэсом через вестибюль, где тоже толкутся люди с кофе, через студию, и выхожу в сад.

Мы оказываемся среди мха и плюща, он останавливается и оборачивается, и я обхватываю его руками, позволяя басам, ударным и прочей рок-музыке накрыть меня с головой и смыть боль, чувство вины, страх и кровь нашего последнего прикосновения. Мы оба морщимся от боли, но не отстраняемся. Я слушаю звук его жизни, ровный и размеренный, как сердцебиение, а потом, похоже, слишком сильно прижимаюсь к нему, потому что он ахает и просит быть поосторожней. Затем откидывается на спинку скамьи, прикрыв ладонью раненый живот.

— Клянусь, ты по-прежнему используешь любую возможность, чтобы ко мне прикоснуться.

— Ты меня раскусил! — говорю я, закрывая глаза, потому что их жгут горючие слезы. — Прости, — говорю я, уткнувшись в его футболку.

Он смеется, но тут же шипит от боли.

— Да ладно, не стоит. Я понимаю, ты просто не можешь удержаться.

Я напряженно смеюсь:

— Я сейчас не про объятия, Уэс.

— Тогда за что ты извиняешься?

Я отстраняюсь и внимательно смотрю ему в глаза:

— За все, что произошло.

Он изгибает бровь, и я падаю духом.

— Уэс, — осторожно начинаю я, — ты ведь помнишь все, не так ли?

Он смущенно смотрит на меня:

— Я помню, что договорился встретиться с тобой и пойти на охоту. Ровно в девять. — Он поудобнее устраивается на скамейке. — Но, честно говоря, больше ничего не помню. Не помню, как меня ударили ножом. Патрик сказал, что это нормально. Травматический шок.

У меня внутри все болит, и я сажусь на скамью рядом с ним.

— А что я должен помнить, Мак?

Я сижу и смотрю на камни, которыми вымощена земля в саду.

Знание — сила, но неведение может оказаться блаженством.

Может, Агата права? Я вспоминаю наш разговор с Роландом, когда он рассказал мне о форматировании и о том, что происходит с теми, кто оказался непригоден к работе. В тот момент я возненавидела его за то, что он открыл мне правду, и хотела вернуться назад. Но это невозможно.

Тогда почему бы нам просто не двигаться вперед?

Мне больше не хочется причинять Уэсу боль. Не хочется его мучить и заставлять еще раз пережить мое предательство. А после встречи с Агатой мне не хочется нарушать правила Архива. Но мне не дает покоя мысль, звучащая в моей голове громче всех остальных.

Я не хочу признаваться.

Я не хочу признаваться, потому что сама не хочу об этом вспоминать.

Но у Уэсли такого выбора нет, и единственная причина, по которой он лишился своего знания, — это я.

Правда — сложная и запутанная штука, но я расскажу ее.

Мы сидим в саду, и я ему все выкладываю. И пустяки, и страшные вещи. Он слушает, хмурится и не перебивает, только изредка вставляя восклицания типа «Ого!», «Ой!» или «Да ладно!».

И когда настает его черед говорить, он произносит только одно:

— Почему ты сразу мне все не рассказала?

Я собираюсь сказать ему о приказе Роланда, но это — полуправда, и я снова пытаюсь быть честной:

— Я пыталась убежать.

— От чего?

— Не знаю. От Архива. От такой жизни. От всего этого. От Бена. От себя.

— Да что с тобой? — спрашивает он. — А ведь ты мне так нравишься! — И спустя мгновение добавляет: — Поверить не могу, что меня сделал какой-то субтильный тип с белыми волосами и тесаком под мышкой.

Я смеюсь, стараясь не обращать внимания на боль. Оно того стоит.

— Это был очень большой тесак.

Некоторое время мы молчим. Уэс первым решается заговорить:

— Эй!

— Что?

— Ты сможешь когда-нибудь оправиться от этого?

Я закрываю глаза:

— Не знаю, Уэс. Все так болит. Не знаю, как избавиться от этой боли. Болит, когда дышу. Болит, когда пытаюсь думать. Я чувствую, что тону, и по своей собственной вине. Я не знаю, как все это пережить. Не знаю, смогу ли оправиться. Не знаю, заслуживаю ли того, чтобы оправиться.

Уэсли прижимается ко мне плечом.

— Мы — команда, Мак, — говорит он. — Мы это преодолеем.

— Какую часть «этого»? — спрашиваю я.

Он улыбается:

— Все без исключения.

И я улыбаюсь в ответ, искренне желая, чтобы он не ошибся.

# Примечания

1

Пер. С. Юдина.

2

Производное от guy (парень) и liner (подводка). Распространено в готических и эмо-субкультурах.

3

Гете. Фауст. Пер. Б. Пастернака.

4

Здесь и далее — «Божественная комедия» Данте в переводе Д. Е. Мина.

5

Пиньята — мексиканская полая игрушка, набитая сладостями и конфетти. Подвешивается в воздухе, и дети с завязанными глазами должны разбить ее, чтобы достать содержимое.