Соблазненные луной. - Форум
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Страница 1 из 4
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • »
Форум » Изба Читальня (чтение в режиме он-лайн) » Серия Мередит Джентри » Соблазненные луной. (3 книга)
Соблазненные луной.
Дата: Четверг, 25.11.2010, 01:13 | Сообщение # 1

Лучик света в Темном Царстве
Группа: VIP
Сообщений: 4297
загрузка наград ...
Статус:
Соблазненные луной



В мире фейри идет безжалостная схватка за трон – и кузен Мередит, второй в линии наследования, пускает в ход меч и магию, чтобы стать первым – и единственным…
Мередит может спасти только одно нo прежде чем убийцы, подосланные кузеном, отнимут у нее жизнь, она должна стать матерью наследника короны фейри.
Однако наемные убийцы, действующие и в мире волшебном, и в мире людском, намерены не допустить рождения этого наследника. Мередит вынуждена искать помощи у давнего врага своего народа – царя гоблинов…
Но не слишком ли дорогую цену запросит такой опасный союзник?..






 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:29 | Сообщение # 2

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 1

Много в Лос-Анджелесе бассейнов, и много народу загорает над их водой, но по-настоящему бессмертных среди этого народа мало – тут ни тренажеры, ни пластическая хирургия не помогут. Вот Дойл был истинно бессмертным, уже больше тысячи лет был. Тысяча лет войн и убийств, интриг и политики – но разве можно такое себе представить, глядя на конфетного красавчика, беззаботно раскинувшегося в плавках-стрингах на краю бассейна голливудской знаменитости? Солнце играло на ярко-голубой воде бассейна, в неровном танце дробилось на теле Дойла – словно невидимая рука разбила свет на множество тоненьких лучиков, и на поверхность темной кожи выплыли цвета и краски, которых я в ней и не подозревала.

Дойл вообще-то черный, но не так, как это обычно для людей, скорее – как бывают черны собаки. Но только сейчас, глядя на игру света на его коже, я поняла, что все время была слепа. Кожа отливала синевой: полночно-синий отсвет на мускулистом закруглении икр, ярко-синий блик, словно касание неба, – на плечах и спине. Фиолетовый отблеск, на зависть самому темному аметисту, огибал бедро. И как я могла думать, что Дойл – всего лишь черный? Он – чудо из света и скрытых красок, перетекающих и танцующих с каждым движением мышц, отполированных в войнах, гремевших за столетия до моего рождения.

Черная коса спустилась по шезлонгу, упала вниз и свернулась кольцом, как затаившаяся змея. Волосы Дойла – единственное, что у него по-настоящему черное. Никакой игры красок, только блеск, как у черного агата. Казалось бы, все должно быть наоборот: это волосы должны отливать разными цветами, а не кожа, но вот с Дойлом все обстояло именно так.

Дойл лежал на животе, лица мне не было видно. Он притворялся спящим, но я знала, что он не спит. Он ждет. Ждет, когда над нами пролетит вертолет. Вертолет, который привезет репортеров, людей с камерами. Мы заключили с этим дьяволом сделку: пресса дает нам определенный простор для личной жизни, а мы время от времени, по предварительной договоренности, подкидываем журналистам что-нибудь горяченькое. Я – принцесса Мередит Ник-Эссус, наследница Неблагого Двора фейри, и когда я после трехлетнего отсутствия всплыла на поверхность в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, это стало сенсацией. Люди думали, что я умерла. И вдруг я, живая и здоровая, обнаружилась прямо в сердце одной из крупнейших империй масс-медиа на планете. А потом я совершила нечто, что еще лучше подходило для газетных заголовков.

Я объявила, что ищу мужа.

Единственная принцесса фейри, рожденная на американской земле, ищет мужа. Я – фейри, более того: я из сидхе, аристократии фейри, а потому могу выйти замуж, только забеременев. Фейри не слишком плодовиты, а благородные сидхе – и того менее. Моя тетушка, Королева Воздуха и Тьмы, не допустила бы бесплодного брака. Вряд ли я могла бы за это ее осудить, ведь мы, похоже, вымираем. Но таблоиды каким-то образом пронюхали, что я не просто принимаю ухаживания моих стражей, но что я с ними сплю. Кто подарит мне ребенка, получит мою руку. Станет моим мужем и королем.

Таблоиды узнали даже, что королева устроила гонки на приз между мной и моим кузеном, принцем Келом: трон получит тот из нас, кто первым обзаведется ребенком. Тут-то пресса и набросилась на нас, как стая оголодавших каннибалов. Некрасивое было зрелище. Очень некрасивое.

Чего таблоиды не знали, так это что Кел уже не раз покушался на мою жизнь. Еще они не знали, что в наказание королева отправила его в темницу. В темницу и на пытки – на полгода. Бессмертие и способность исцеляться чуть не до бесконечности имеют свою обратную сторону: пытка может продолжаться долго... Очень долго.

Когда Кел выйдет на свободу, он снова сможет включиться в гонку – если только я к тому времени не забеременею. До сих пор мне это не удалось, и не потому, что я плохо старалась.

Дойл был одним из пяти телохранителей, личных телохранителей королевы, которые вызвались – или которым велели вызваться – стать моими любовниками. Королева Андаис когда-то завела правило: семя ее стражей – только ей и никому больше. Дойл веками хранил целомудрие. Вот вам еще один недостаток бессмертия – при неудачном раскладе.

Мы выбрали один из самых назойливых "желтых" листков и организовали визит репортеров. Дойл ворчал, что так мы поощряем дурное поведение; королева желала, чтобы мы создавали в прессе положительный образ. Неблагой Двор сидхе имел не самую лучшую репутацию. Может, и заслуженно, но я провела не сказать чтобы мало времени при Благом Дворе, при сияющем и солнечном дворе, который журналисты считают таким прекрасным и радостным. Король Благого Двора Таранис, Король Света и Иллюзий, – мой дядюшка. Но ему я наследовать не могу. Мне хватило дурного вкуса оказаться дочерью чистокровного неблагого сидхе, а такого преступления сиятельное сборище не прощает. Никакое наказание, никакая пытка не смыли бы с меня этот грех.

Пусть говорят, что Благой Двор прекрасен – я-то знаю, что моя кровь на белом мраморе точно такая же алая, как на черном. Прекрасные обитатели Благого Двора очень понятно объяснили мне еще в самом нежном возрасте, что я никогда не стану для них своей. Я слишком маленького роста, слишком похожа на человека, а самое ужасное – слишком похожа на неблагую.

Кожа у меня настолько же белая, насколько у Дойла – черная. Кожа белая, как лунный свет, считается красивой при любом дворе, но во мне едва наберется пять футов роста. Таких низеньких сидхе не бывает. Мои округлости вполне заметны, и для сидхе моя фигура слишком аппетитна – видимо, это гадкая людская кровь виновата. Глаза у меня трехцветные – золотое кольцо и два кольца разных оттенков зеленого. Глаза Благому Двору подошли бы, но вот волосы – никак. Они кроваво-красные, сидхе скарлет, если вы попросите изобразить на вашей голове такой цвет в дорогом парикмахерском салоне. Это не каштановый и не обычный рыжий. Цвет такой, словно в волосы вплели драгоценные камни – яркие красные гранаты. Сияющее сборище называет этот цвет «неблагой красный». У благих красные волосы тоже бывают, но они ближе к человеческим рыжим: оранжевые, золотистые, каштановые или чисто-красные, но и близко не такие темные, как у меня.

Моя мать изо всех сил старалась убедить меня, что я – не такая, как нужно. Недостаточно красива, недостаточно приятна, недостаточно... да что угодно "недостаточно". Мы не слишком много общаемся. Мой отец погиб, когда я была подростком, и вряд ли был день, когда бы я не жалела о его смерти. Он объяснил мне, что я – как надо. Красива – как надо, ростом – как надо, силой – как надо... да что угодно – "как надо".

Дойл поднял голову, продемонстрировав узкие солнечные очки, полностью скрывавшие черные глаза. Сверкнули серебряные сережки, обрамлявшие его уши от мочек до заостренных верхушек. Уши – единственное, что выдавало смешанное происхождение Дойла. Вопреки популярным книжкам и мнению всех этих подражателей эльфам с ушными имплантатами у настоящих сидхе уши не острые. Дойл мог бы прикрыть уши и сойти за чистокровного сидхе, но он почти всегда зачесывал волосы назад, выставляя свой недостаток на всеобщее обозрение. Наверное, и сережки нужны были для того, чтобы сей дефект не ускользнул от внимания наблюдателя.

– Вертолет. Куда делся Рис?

Я никакого шума еще не слышала, но я научилась доверять Дойлу: если он говорит, что слышит, значит, слышит. Слух у него лучше человеческого и лучше, чем у большинства прочих стражей. Наверное, наследие его темных предков.

Я села и оглянулась на стеклянную стену дома, хотела позвать Риса, но он уже возник в проеме скользнувших в стороны стеклянных дверей. У Риса кожа лунно-белая, как и у меня, но на этом сходство заканчивается. Грива белоснежных, вьющихся мелкими кудрями волос спадает ему до пояса, обрамляя мальчишески-красивое лицо, которому суждено быть мальчишеским вечно. Единственный глаз сияет тремя цветами: голубым, васильковым и цветом зимнего неба. Второго глаза Рис лишился очень давно. Порой он носит повязку, прикрывающую шрамы, но с тех пор как понял, что меня его шрамы не смущают, он редко дает себе труд ее надевать. Шрамы покрывают щеку, но до полных притягательных губ не доходят. Таких красивых губ я больше ни у кого видела. Рис всего пяти с половиной футов роста – самый маленький чистокровный сидхе из всех, кого я знаю. Но каждый дюйм его тела – сплошные мускулы. Видимо, он стремился наверстать недостаток роста избытком физической формы. У всех стражей мускулатура развита прекрасно, но Рис – один из немногих, кто похож на культуриста. И только у него одного мышцы брюшного пресса выступают "кирпичиками". Перед упомянутым прессом и немного ниже страж держал стопку полотенец, за которыми и пошел в дом, и только когда он бросил их на мой шезлонг, я увидела, что его плавки остались в доме.

– Рис! Ты в своем уме?

Он ухмыльнулся:

– Плавки такого размера – это самообман. Это людской способ оставаться нагим, не обнажаясь полностью. Я уж лучше буду просто голым.

– Если кто-то из нас будет совершенно голым, они не смогут опубликовать снимки, – сказал Дойл.

– Задницу они вполне могут печатать хоть на первой полосе, а фасад я им не покажу.

Я посмотрела на него с внезапным подозрением:

– И как ты собираешься это устроить?

Он расхохотался, запрокинув голову и широко открыв рот, с такой искренней радостью, что даже день просветлел.

– Спрячу в твоем роскошном теле.

– Нет, – отрезал Дойл.

– А как вы собираетесь обеспечить им достойное зрелище? – спросил Рис, уперев руки в боки. Нагота его совершенно не смущала. Язык его тела не менялся, что бы на нем ни было надето – или не было надето. А Дойла нам два дня пришлось уговаривать надеть стринги. Он никогда не разделял привычку двора к наготе.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:29 | Сообщение # 3

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Дойл встал, и мне пришлось признать, что Рис прав – настолько точно цвет крошечного лоскутка ткани совпадал с тоном кожи стража. Если не знать, как великолепен обнаженный Дойл, можно было подумать, что на нем ничего не надето. Со спины он и вовсе казался почти таким же голым, как Рис.

– Я – в этом, – процедил Дойл, – и это на публике.

– Миленько, – ухмыльнулся Рис, – но если мы хотим, чтобы репортеры перестали подкрадываться со своей техникой к окнам спальни, нам надо играть честно. Мы должны обеспечить им зрелище. – С этими словами он развел руки в стороны и повернулся ко мне спиной, предоставляя полный обзор. Без плавок, которые нарушали бы чистые линии его фигуры, вид был явно лучше. Задница у него была великолепная, не то что у большинства культуристов. В погоне за мускулами многие избавляются от жира до последней капли, так что тело совершенно утрачивает округлость. Мускулы надо слегка прикрывать, сглаживая очертания, или они выглядят просто некрасиво.

Я тоже расслышала вертолет.

– У нас нет времени, джентльмены. Не хочу, чтобы фотографы опять разбили лагерь в теньке под забором.

Рис бросил на меня взгляд через плечо.

– Если мы не дадим первому из бульварных листков то, что им нужно, они оповестят всех, что их надули, и снова полезут на стены. – Он невесело вздохнул. – Лучше пусть моей задницей полюбуется вся страна, чем еще один репортер сломает руку, сверзившись с нашей крыши.

– Согласна, – сказала я.

Дойл глубоко вдохнул через нос и медленно выдохнул через рот.

– Согласен.

Свое недовольство он выразил всем телом. Если Дойл не сумеет играть лучше, чем сейчас, его нужно будет освободить от участия в будущих фотосессиях.

Рис подошел к моему шезлонгу и встал на него на четвереньки, руками упершись в подлокотники. Судя по широченной ухмылке, он сумел примириться с положением дел и даже найти в нем определенные плюсы. Может, он и предпочел бы сбить подлетающий вертолет ко всем чертям, но раз уж нам приходилось играть по чужим правилам – он постарался превратить это в развлечение.

Я невольно пробежала взглядом по его телу, просто не могла справиться с собой. Не могла не посмотреть на него, нависающего надо мной так близко, что можно дотронуться, так близко, что можно... Очень многое можно. Голос у меня слегка подрагивал, когда я спросила:

– У тебя есть план?

– Я думал, мы изобразим для них кое-что.

– А мне ты какую роль отвел? – поинтересовался Дойл. Голос отразил его отвращение ко всей этой ситуации. Ему очень нравилось быть моим любовником, его привлекала возможность стать королем, но внимания публики и всего, что с этим было связано, он терпеть не мог.

– Для тебя места тоже хватит.

Вертолет был уже близко; наверное, только высокие эвкалипты по границе усадьбы скрывали его из виду. Дойл сверкнул улыбкой, внезапной и яркой на его темном лице, будто молния. Он скользнул вперед с грацией и скоростью, которым мне всегда оставалось только завидовать, и оказался на коленях у моего плеча.

– Если так, то я предпочту пить сладость твоих губ.

Рис коротко лизнул мой голый живот, и я вздрогнула и хихикнула. Он чуть приподнял голову и сказал:

– Бывает и другая сладость, ничуть не хуже.

Во взгляде, в выражении лица светились жар и знание, от которых у меня вырвался нервный смешок, а пульс пустился вскачь.

Дойл провел губами по моему плечу. Я взглянула на него и увидела то же темное знание в его глазах. Знание, рожденное ночами и днями, где были только обнаженная кожа, и взмокшие тела, и сбившиеся простыни, и наслаждение.

– Ты все же решил играть. Почему ты передумал? – спросила я слегка дрожащим голосом.

Он шепнул мне прямо в щеку, и от его горячего дыхания я снова вздрогнула:

– Это необходимое зло, и если тебе приходится выставлять себя на всеобщее обозрение, я не могу тебя бросить в беде. – Вновь его лицо озарила та же мимолетная улыбка, что делала его моложе – делала совсем другим. Еще месяц назад я не знала, что Дойл умеет так улыбаться. – Да и разве можно оставить тебя Рису? Только Богиня знает, что он натворит, если дать ему волю.

Рис провел пальцами по краю моих плавок.

– Такой крошечный клочок ткани... Если мы постараемся, они его не разглядят.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась я.

Он наклонился ниже, почти прикоснувшись лицом к этому крошечному лоскутку, руки скользнули по моим полусогнутым ногам и сомкнулись на бедрах, полностью закрыв ярко-красную ткань плавок-бикини. Голову страж наклонил, и белые кудри рассыпались, занавесом скрыв нижнюю часть моего тела.

Я не успела даже слова сказать, ничего вообще сообразить не успела, как между деревьями показался вертолет, и нас увидели. Прелестная картина. Рис, зарывшийся лицом мне в пах, ноги согнуты в коленках, пятки в восторге молотят по заду, как у ребенка, дорвавшегося до кулька со сладостями.

Я думала, что Дойл наорет на него, но тут глава моих телохранителей уткнулся лицом мне в шею, и я поняла, что он смеется. Плечи у него дрожали от попыток не расхохотаться в голос. Потом Дойл позволил мне откинуться на шезлонг: он все еще хихикал, но уже мог скрыть это от камер без моей помощи.

Я тоже не удержалась от улыбки и порадовалась, что на мне солнечные очки. Улыбка перешла в смех, когда вертолет начал выписывать круги над нами так низко, что по воде побежали волны, а волосы Риса разметало по всему моему телу. Мои собственные волосы под искусственным ветром взметнулись, будто языки пламени.

Теперь я смеялась неудержимо, и груди подпрыгивали в такт.

Рис лизнул внизу живота, и даже сквозь ткань это заставило меня задохнуться на миг, смех стал тише. Он поднял на меня глаз, и взгляд сказал достаточно: он не хотел, чтобы я смеялась. Рис осторожно укусил меня сквозь ткань. Я вздрогнула всем телом, спина выгнулась, голова запрокинулась и рот открылся в судорожном вдохе.

Дойл сжал мне плечи, слегка приведя в чувство. Я дрожала, и сфокусировать зрение было трудно.

– Полагаю, для одного раза зрелищ хватит. – Он накрыл мне живот одним полотенцем и протянул Рису второе.

Рис смерил его взглядом, и я видела, что он раздумывает, не пуститься ли в спор. Но все же Рис поднялся, постепенно расправляя полотенце, так что мое бикини ни разу не мелькнуло перед объективами. Я вообще-то ожидала, что в конце он разоблачит нашу шутку, но он не захотел. Он очень тщательно укутал меня полотенцем, пока вертолет нарезал над нами круги и ветер от лопастей винта развевал наши волосы. Стоя на коленях, Рис был отчетливо виден, и я подумала: станут журналисты дипломатично затемнять фотографии в стратегических местах, или попросту продадут снимки европейским газетам?

Когда я была надежно укрыта от колен до самого верха купальника, Рис подхватил меня на руки.

Мне пришлось перекрикивать ветер и шум двигателя:

– Я могу идти сама!

– Я хочу тебя нести.

Он сказал это так серьезно, а мне, в сущности, ничего не стоило разрешить ему это сделать. Я кивнула.

Рис понес меня к дому, Дойл шел чуть позади и сбоку от нас. Позади – как хороший телохранитель, но сбоку – чтобы не закрывать обзор камерам.

У своего шезлонга он остановился и прихватил еще одно полотенце, потом с привычной текучей грацией направился к дому. Я заметила блеск пистолета под тем полотенцем. Люди в кружащем над нами вертолете не узнают, что кто-то из нас был вооружен. А еще они не узнают, что прямо за дверью, скрытый шторами, нас ждал Холод. Полностью одетый и до зубов вооруженный. Подозреваю, что приставания прессы не слишком меня донимали уже потому, что я считала удачным каждый день, когда меня не пытались убить. Если таков критерий для определения хорошего дня, то что значат один-два вертолета и сколько-то десятков скабрезных фотографий?

Не очень много.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:30 | Сообщение # 4

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 2

Холод злыми серыми глазами следил, как Рис нес меня в дом. Холод единственный был против договора с прессой. Он согласился охранять нас, пока мы занимаемся ерундой, но принимать в ней участие отказался наотрез. Не станет он так ронять свое достоинство.

Холод был прекрасен в своем гневе, но он всегда был прекрасен. По воле Богини он просто не мог выглядеть иначе. Безупречные линии его лица, совершенный очерк скул заставили бы пластических хирургов рыдать от зависти. Белоснежная кожа, волосы словно мерцающий под лунным светом иней, широкие плечи, тонкая талия, узкие бедра, длинные руки и ноги. В одежде он был красив, без одежды – красив так, что дух захватывало.

Надувшись, как обиженный ребенок, он смотрел, как мы идем по холодным плиткам пола. Холод был самым капризным из стражей. Мгновенно злился, с трудом успокаивался и долго дулся. Капризный – вроде бы не то слово, которое можно применить к воину, охранявшему жизнь королевы больше тысячи лет, но это верное слово. Сейчас у него опять был надутый вид, и мне это начинало надоедать. Холод – изумительный любовник и великолепный воин, но разгребаться с его комплексами приходилось чуть ли не целыми днями. Временами я думала, что не нанималась на должность его психоаналитика.

– Царь гоблинов вызывал вас по зеркалу, – оповестил нас Холод тоном таким же мрачным, как его взгляд.

– Когда? – спросил Дойл.

– Он еще говорит с Китто.

Дойл направился к спальне, но остановился и оглядел свой костюм – если его можно так назвать. Потом тяжко вздохнул и пошлепал дальше босыми ногами по плиткам, бросив через плечо:

– Если б так была одета Мередит, это принесло бы нам кое-какие выгоды, но мужские тела Курага не привлекают.

– Ошибаешься, – ядовито бросил Рис, и резкость этого замечания заставила меня повернуться и посмотреть ему в лицо. Он еще держал меня на руках, так что мое короткое движение получилось довольно интимным. – Гоблины никогда не возражают против благородного куска мяса.

Дойл приостановился и нахмурился, глядя на Риса.

– Я не о еде говорил.

– Я тоже, – буркнул Рис.

Тут Дойл замер на месте, босые ноги казались очень темными на бело-голубых плитках.

– Что ты имеешь в виду, Рис?

– Что многим гоблинам никогда не случалось отведать наслаждения плотью сидхе и что среди них хватает тех, кого вопросы пола не волнуют. – Он потерся щекой о мое плечо в поисках утешения.

– Кураг... – начал фразу Холод, но остановился на полуслове. Злость на Риса ли, на репортеров или на что-то еще – не знаю, на что, – исчезла. Лицо отразило оскорбленное бешенство, которое, наверное, испытывали они все.

Я погладила Риса по волосам, таким мягким, прижалась к нему покрепче. Провела пальцами по шее и плечу. Фейри успокаиваются, прикасаясь друг к другу. Наверное, люди поступали бы так же, если бы в их культуре прикосновения не были так тесно связаны с сексом. У нас прикосновения тоже могут вести к сексу, но сейчас я просто хотела обнять Риса покрепче и стереть боль с его лица.

Дойл сделал несколько шагов назад, к нам, положив руку на стройное бедро.

– Кураг... насиловал тебя?

Рис поднял голову, оторвавшись от моего плеча.

– Он ко мне не прикасался. Но смотрел. Он сидел на своем троне и что-то жевал, как на шоу в ночном клубе.

– Нам всем приходилось быть зрителями на таких же представлениях при нашем дворе, Рис. И хоть вслух об этом не говорят, но сколько наших товарищей по гвардии соглашались развлекаться друг с другом на глазах у королевы, лишь бы она освободила их от целибата хоть на час?

– Я в этом не участвовал. – Руки Риса судорожно сжались, пальцы больно впились в меня.

– Как и я, – сказал Дойл, – но я не стану осуждать тех, кто участвовал.

– Рис, ты делаешь мне больно, – тихо сказала я.

Он опустил меня наземь, медленно, осторожно, словно не вполне доверяя себе.

– Одно дело, когда это твой выбор. И другое – когда ты связан и... – Он помотал головой.

Я выпустила полотенце из рук и тронула Риса за плечо.

– Изнасилование – всегда отвратительно, Рис.

Он улыбнулся так горько, что я прильнула к нему крепко-крепко – чтобы утешить его, а еще – чтобы не видеть этого выражения на его лице.

– Не все стражи согласились бы с тобой, Мерри. Ты слишком молода, чтобы помнить, как мы вели себя в войнах.

Я льнула к нему, стараясь доставить ему хоть немножко радости своим прикосновением. Я не хотела знать, что у кого-то из моих стражей есть на совести что-то столь мерзкое. Нет, не в том дело. Я не хотела знать, что у кого-то из мужчин, с которыми я сплю, есть на совести что-то столь мерзкое. Тут мне на память пришла беседа, свидетелем которой я стала пару месяцев назад.

Я отстранилась, чтобы взглянуть в лицо Рису.

– Я помню тот ваш диалог, Рис. Ты сказал, что никогда не прикасался к женщине, которая не желала бы твоих ласк. Дойл возразил: еще бы, ведь стражам королевы запрещено прикасаться к кому-либо, кроме нее самой, и это распространяется и на изнасилование. Стоило тебе переспать с любой женщиной, и это значило бы смерть под пытками для тебя и для той женщины.

Рис стал еще бледнее, чем обычно.

Паузу нарушил Холод:

– Не все воины Неблагого Двора входят в число королевских Воронов.

Я повернулась к нему:

– Я знаю...

Мне показалось, что я чего-то недопонимаю. Я шагнула в сторону от Риса, чтобы видеть одновременно всех троих стражей.

– Что я упускаю?

– Что все, в чем Рис обвинил гоблинов, случалось делать и сидхе Неблагого Двора, – сказал Дойл. Он качнул головой. – Надо пойти поговорить с Курагом. – Кажется, он хотел что-то добавить, но передумал, повернулся и направился к коридору, ведущему в анфиладу спален.

Я посмотрела на оставшихся мужчин. Ощущение, что они слишком резко прекратили разговор, как будто подойдя к обсуждению секретов, которые не хотели бы выдать даже под угрозой смерти, не исчезало. Сидхе любят тайны, но я – их принцесса, а когда-нибудь, возможно, стану королевой. То, что у них есть тайны от меня, казалось неправильным.

Я вздохнула, и даже для меня самой вздох прозвучал раздраженно.

– Рис, я уже говорила тебе, что по правилам гоблинов ты не сможешь избежать сексуального контакта, но они позволяют "жертве" ставить ограничения. Они могут потребовать соития, но ты вправе диктовать, сколько вреда они могут тебе причинить.

– Знаю, знаю, – отмахнулся он, отводя взгляд и начиная бегать по комнате. – Ты мне сообщила уже, что, знай я больше об их культуре, я не лишился бы глаза. – Он посмотрел на меня с новой злостью, и теперь злость была направлена на меня.

Но злиться на меня у него права не было. Рис совершенно адекватен во всех вопросах, кроме одного – гоблинов. А гоблины – мои союзники еще на два месяца. Еще два месяца в случае, если Неблагой Двор ввяжется в войну, помощи гоблинов нужно будет просить у меня, не у королевы Андаис. И даже больше – на этот срок мои враги становятся врагами гоблинов. Я надеялась, Дойл надеялся, Холод надеялся и, о черт, даже Рис надеялся, что этот союз сведет к минимуму риск новых покушений на мою жизнь.

Я начала уже добиваться продления этого союза. Мы нуждались в гоблинах. Они были нам почти необходимы. Но всякий раз, когда я думала, что Рис преодолел свои комплексы на их счет, я обманывалась.

– В одном ты прав, Рис. Гоблины не считают однополый секс чем-то дурным или постыдным. Нравится это тебе – ну и прекрасно. Кроме того, они много чаще бывают латентно бисексуальными, чем сидхе. Если им представляется шанс испытать новое удовольствие или такое, которое может больше не повториться, – они этот шанс не упускают.

Рис бросился к стеклянной стене, выходящей на бассейн. Мне достался прелестный вид на его спину, но руки Рис скрестил на груди, а плечи сгорбил от злости и напряжения.

– Но точно так же, как с условиями по поводу повреждений, ты можешь поставить условием определенный пол партнеров. Даже среди гоблинов есть такие, кто слишком гетеросексуален, чтобы интересоваться необычными возможностями. Ты мог выставить такое условие, и никто мужского пола не притронулся бы к тебе.

Холод дернулся, словно хотел подойти к Рису. Меня он одарил не вполне добрым взглядом.

Голос Риса снова привлек к нему наше внимание.

– Тебе доставляет удовольствие напоминать мне, что худший из моих кошмаров – моя собственная заслуга? Что не будь я заносчивым сидхе, не потрудившимся узнать хоть что-то о живущем рядом народе, то знал бы о своих правах у гоблинов. О том, что даже отданный на пытку имеет права. – Он повернулся к нам: ярость зажгла светом его единственный глаз. Кольцо небесно-голубого, еще одно – цвета зимнего неба, и третье, ярчайше-васильковое, вокруг зрачка просто горели. Краски буквально светились яростью, а под кожей у него уже заструился молочный свет. Ярость пробудила его магию.

Когда-то я пугалась Риса в таком состоянии, но слишком уж часто он приходил в ярость. Зрелище стало привычным. Обиды Холода и гнев Риса были просто частью их личностей. Приходилось принимать их как данность.

Вот если бы Рис вспыхнул вдруг бледным светилом – я бы встревожилась. А нынешняя маленькая демонстрация не значила ничего.

– Ты все так же заносчив, Рис. Ты ведешь себя так, словно гоблины совершили с тобой такое, чего никогда не могло бы случиться при Высших Дворах сидхе. Но если бы Королева Воздуха и Тьмы повелела или Король Света и Иллюзий выразил такое желание – это было бы сделано. А у сидхе вообще нет ни законов, ни правил, защищающих жертв пытки. Тебя пытают, и все. Может, гоблины пытают, насилуют и калечат чаше, чем сидхе, зато у них больше законов, защищающих жертву. Захотели бы тебя трахнуть сидхе – и они сделали бы это так, как им заблагорассудится. Так скажи мне, Рис, какая раса более цивилизованна?

– Нельзя сравнивать сидхе и гоблинов, – заявил Холод с высокомерием, присущим далеко не одному сидхе. Подозреваю, когда принадлежишь к правящему классу несколько тысячелетий, забываешь, каково приходится тем, кем правят.

– Ты же не хочешь сказать, что гоблинские порядки лучше, чем наши? – оторопело спросил Рис; удивление в его голосе возобладало над злостью.

– Я так не говорила.

– А что ты сказала?

– Я сказала, что мнение сидхе о том, что с ними ничто и никто не сравнится, не соответствует действительности. Мой отец говорил, что гоблины – это пехота армий сидхе. Что не будь гоблины нашими союзниками, благие уничтожили бы Неблагой Двор столетия назад.

– Не забывай о слуа, – возразил Рис.

Слуа были кошмаром Неблагого Двора. Самыми жуткими, самыми чудовищными из нас. Их боялись все фейри, и сидхе в том числе. Они были неблагой версией Дикой Охоты, и не было места, где от них спрятаться, куда убежать. Иногда – очень редко – погоня могла растянуться на годы, но слуа никогда не прекращали охоту, если только Королева Воздуха и Тьмы не приказывала ее прекратить. Слуа были самым устрашающим оружием в арсенале королевы. Говорили, что даже король Таранис вздрагивает от шума крыльев в темноте.

– Да, и слуа, которых сидхе предпочли бы не считать даже принадлежащими к роду фейри, не то что признать, что кое у кого из нас в жилах течет их кровь.

– Мы этим тварям не родственники, – оскорбился Холод.

– Их царь Шолто – наполовину сидхе, Холод. Ты его отлично знаешь. Его мать – неблагая сидхе.

– Ну, только он. И больше никто.

Я покачала головой.

– Слуа – это Неблагой Двор даже в большей степени, чем сами сидхе. Одна из самых сильных наших сторон в том, что мы принимаем всех. Благой Двор отвергает тех, кто для них недостаточно хорош, и тем укрепляет Неблагой Двор. Мы принимаем всех фейри, кто им не подошел. Именно этим мы от них отличаемся – в лучшую сторону, как я считаю.

– Что ты пытаешься нам объяснить? – спросил Рис не столько раздосадованно, сколько озадаченно.

– Кураг похож на школьного задиру. Он задирает тебя только потому, что ты радуешь его своей реакцией. Если бы ты не подавал виду, как все это тебя задевает, игра скоро бы ему надоела.

Рис крепче обхватил себя руками.

– Для меня это не игра.

– А для него – игра. Замечательно, что ты настолько справился со своими чувствами, что можешь присутствовать при моих разговорах с гоблинами, но, честно говоря, я так много думаю о твоих переживаниях, что не могу как следует сосредоточиться на деле.

– Прекрасно! – воскликнул он. – Значит, я с тобой не пойду. Видит Консорт, я буду счастлив не смотреть на его уродливую рожу.

– Если тебя нет, Кураг все время спрашивает о тебе. То и дело интересуется: "А где же мой красавчик-страж? Бледненький такой..."

– Вы мне не говорили...

Я пожала плечами:

– Ну так теперь говорю.

– Почему ты не сказала мне раньше?

– Дойл сказал, что это тебя только расстроит, а что-то изменить ты не в силах. – Я шагнула к Рису, положила ладонь на его скрещенные руки. – Я с ним не согласна. Я думаю, что ты сильнее, чем считает Дойл. Я думаю, что ты можешь преодолеть эту боль и помочь мне повернуть все в нашу пользу.

– Как? – подозрительно спросил Рис.

Я отняла руку.

– Впрочем, не важно. Забудь. – Я повернулась к коридору.

– Подожди, Мерри. Я серьезно. Как я могу помочь тебе сторговаться с... ним?

– Дойл прав: если я случайно уроню какую-нибудь деталь моего купальника, это здорово облегчит переговоры. Кураг – жуткий бабник.

Рис пожал плечами.

– А я чем могу помочь?

– Надень халат и сверкни своим роскошным телом, если он заупрямится. Если ты сумеешь не реагировать на его слова, что бы он ни говорил, твое присутствие его отвлечет. Не по сексуальным мотивам, а просто потому, что всем гоблинам нравится вкус мяса сидхе. Самое худшее в мире между нами и гоблинами, по их мнению, – это что они больше не могут нас есть.

– Ты требуешь слишком многого, – сказал Холод.

Я посмотрела в его красивое высокомерное лицо и опять покачала головой:

– От тебя я ничего не требую, Холод.

– Как ты можешь требовать, чтобы Рис сидел и позволял гоблину думать о себе как о еде? Мы ложимся под гоблинов!

– Чтобы Кураг согласился продлить союз, я лягу под десяток гоблинов – буквально. – Мне надоело быть вежливой. Сколько можно слушать, как им не нравится мой план?..

Лицо Холода выразило все испытываемое им отвращение.

– Оскорбительна сама мысль о том, что кто-то из женщин-сидхе отдастся гоблинам. Мысль о принцессе крови и будущей королеве, возлежащей с ними, переходит все пределы. Даже королева Андаис никогда не опускалась так низко, чтобы приобрести расположение гоблинов.

– Китто наполовину гоблин и наполовину сидхе, и к добру это или к худу, но я привела его в силу, в силу настоящего сидхе, через секс. Никто не ожидал, что полукровка-гоблин может стать настоящим сидхе.

– Их кровь недостаточно чиста, – не унимался Холод.

– Пусть мне это не по вкусу, – вмешался Рис, – но магия Китто – это магия нашей крови. Я видел, как он сияет ею. – Он вдруг показался усталым. – О Китто не подумаешь, что он и наполовину гоблин. Он много лучше.

– Мерри, – сказал Холод, приближаясь ко мне. – Пожалуйста, Мерри, не делай этого. Не обещай привести в силу новых полукровок-гоблинов. Ты их не видела. Мало кто из них так симпатичен, как Китто. Большинство гораздо больше походят на гоблинов, чем на сидхе.

– Я знаю.

– Как тогда ты можешь на это соглашаться?

– Во-первых, я хочу продлить наш союз почти любой ценой. Во-вторых, сидхе веками вымирают, а если Китто смог стать полноценным сидхе, то и другие полукровки, возможно, сумеют пополнить наши ряды. А значит, Неблагой Двор станет сильнее, может быть, чем когда-либо был.

– Королева в восторге от того, что Мерри инициировала Китто, – напомнил Рис. – Она желает, чтобы Мерри испытала в постели других полукровок.

– А что, если Мерри забеременеет от одного из них? – поинтересовался Холод. – Сидхе не примут полукровку-гоблина в качестве короля.

– Об этом я стану думать, когда забеременею. Я делю постель с вами уже четыре месяца, а беременности нет. Мне стоит побеспокоиться о том, как бы не опоздать в этой гонке. А беспокоиться о том, кто сядет рядом со мной на трон, я буду после.

– Сидхе не примут короля-гоблина, – заявил он, словно ставя точку в разговоре.

– Мне этот план нравится не больше, чем Холоду, – сказал Рис, – но не мою лилейную задницу выставляют на торги.

Он глубоко вздохнул, словно попытался заполнить воздухом все тело от макушки до пяток. А потом сказал таким ровным голосом, что эмоций в нем вообще не осталось:

– Если ты соглашаешься с ними спать, то я уж как-нибудь могу показаться голым их царю.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:30 | Сообщение # 5

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
– Рис! – Единственное короткое слово полностью выразило шок, испытанный Холодом.

Рис ответил ему пристальным взглядом.

– Нет, Холод. Довольно. Мерри права. – Он посмотрел на меня, и на губах мелькнула тень его привычной ухмылки. – И сильно Кураг отвлечется, увидев меня почти голым?

– Примерно так. – Я провела руками по грудям, едва помещавшимся в лифе красного купальника. Потом руки скользнули ниже, по грудной клетке, по талии, охватили бедра. Голодный взгляд Риса неотрывно следовал за моими руками. Совершенно нагой страж не мог скрыть, как подействовало на него мое шоу.

Он был из тех мужчин, что кажутся маленькими, пока не возбудятся, а потом вдруг обнаруживается, что ничего маленького в них нет. Смешок Риса заставил меня оторваться от созерцания.

– Благодарение Консорту, как же мне нравится такой взгляд у женщины!

Люди краснеют, если их ловят на том, что они на кого-то глазеют, но у меня на щеках не было румянца, когда я подняла глаза навстречу смеху Риса. Если б я не засмотрелась на его изумительное тело, это было бы понято так, что оно не стоит внимания. Весь жар, который вспыхнул бы на щеках, будь я чуть более человеком и чуть менее фейри, отразился в моих глазах. Этот жар заставил стража посерьезнеть, трехцветный глаз зажегся ответным жаром.

Ему пришлось откашляться, прежде чем сказать:

– Настолько отвлечется, значит. Ну-ну... – По его лицу пробежала улыбка. – Так, значит, твои булочки и моя задница?

Я невольно рассмеялась.

– Можно и так сказать.

Он шагнул ко мне, посмотрев так, что взгляд показался едва ли не более интимным, чем прикосновение. От этого взгляда кожа у меня мягко засветилась, словно под нею взошла луна. Волоски на теле встали дыбом, дыхание перехватило. И все от одного взгляда.

Я пыталась прийти в себя, когда он улыбнулся:

– Видеть, как твое тело реагирует на мой взгляд... – Он удовлетворенно вздохнул. – Я бы вышел к тысяче глазеющих гоблинов, лишь бы смотреть на игру света у тебя под кожей.

Мой голос подрагивал, точно как у ранней Мэрилин Монро, но я ничего не могла с этим поделать.

– Почему только ты можешь сотворить со мной такое одним взглядом?

Улыбка Риса превратилась в широченную ухмылку, взгляд метнулся к Холоду, угрюмо наблюдавшему за нами.

– Я мог бы сказать: потому, что я лучший любовник, какой у тебя был. – Он выставил ладонь навстречу подавшемуся вперед Холоду. – Но не хочу рисковать вызовом на дуэль.

– Тогда почему же? – выдохнула я.

Насмешка исчезла, сменившись глубиной чувств, интеллектом – всем, что Рису веками удавалось прятать от взглядов. Месяц назад, скорее случайно, чем по плану, Рис заново обрел способности, которых был лишен несколько столетий назад. Все мои стражи вернули часть потерянной ранее магии, но Рис получил больше всех – потому что в свое время больше всех потерял. Платой за переселение фейри в Соединенные Штаты явился отказ от более или менее крупных войн. Нас изгнали бы, начни мы воевать между собой на американской земле, а уходить нам было некуда. Решением стало создание Безымянного: существа, которому отдали самую жуткую магию обоих дворов сидхе. Но как всегда, когда имеешь дело с сырой магией, ее поведение было непредсказуемо. Кто-то из сидхе не потерял практически ничего, а кто-то – едва ли не все. Создание Безымянного не было первым случаем отказа от магии. Первый был, когда фейри хотели остаться в Европе после великой войны с людьми. Цели мы не достигли, но Рис уже тогда лишился большей части своих сил.

Безымянное отняло почти все оставшиеся. Рис из божества верховного пантеона превратился в одного из самых слабых сидхе. Он потерял так много, что не захотел больше зваться прежним именем и всем запретил его произносить. Из уважения к его желанию, а также из-за того, что сами боялись подобной судьбы, все сидхе подчинились. Его стали звать Рисом, а прошлое забыли.

Месяц назад он заново обрел себя. Он стал чем-то большим. Он сумел сейчас заставить мою кожу светиться, всего лишь посмотрев на меня. Я не могла решить, в чем здесь дело – в природе его магии или только в ее силе. Наверное, последнее, потому что он был богом смерти, а не плодородия. Мое тело явно реагировало бы сильнее на магию жизни, а не смерти.

Он проговорил тихо и низко:

– Что мне нужно делать?

Пару секунд я не могла понять, о чем он спрашивает. Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не рухнуть на колени.

– Что? – переспросила я.

Холод угрюмо фыркнул.

– Она опьянена магией. Мог бы быть поосторожней, Рис.

– Прошло семь столетий с тех пор, как я владел такой силой. Прости, слегка заржавел.

– Тебе понравилось, как ты на нее подействовал, – обвиняюще заявил Холод. Он подошел ко мне совсем близко, но повернуть голову и посмотреть на него казалось мне слишком большим трудом.

– А тебе не понравилось бы? – спросил Рис. Холод осекся.

– Может быть, – сказал он чуть погодя. – Но сейчас не время.

Я почувствовала сильные руки Холода на своих плечах; он мягко развернул меня лицом к себе.

– Отыщи халаты для себя и для принцессы, а я попробую это исправить.

Кажется, я слышала, как ушел Рис, но не помню наверняка. Все мое внимание поглощала грудь Холода. Круглый воротничок его белой рубашки был застегнут наглухо. Но я помнила, что находится под этой на все пуговицы застегнутой рубашкой. Я знала все выпуклости и впадинки его груди словно свои пять пальцев. По телу разлилась тяжесть – не только голова была тяжелой, но и рука, которую я подняла к Холоду, была много тяжелей, чем должна бы.

Он перехватил мою руку, прежде чем я дотронулась до рубашки. Ярко-красный лак моих ногтей казался еще ярче на фоне его белой кожи, будто капли крови.

– Было бы времени побольше... – он сказал это очень тихо, почти прошептал, – я бы пробудил тебя поцелуем, но не стоит сменять одно колдовство другим. – Он наклонился ниже, шепча мне прямо в лицо: – А если мой поцелуй не в силах околдовать тебя, я не хочу об этом знать.

Я начала бормотать что-то романтическое и глупое про то, что его поцелуи всегда были волшебными, но его ладонь на моем запястье вдруг похолодела. Стала холодной как лед. Настоящий лед! Если б мои мысли не были так затуманены, я бы отдернулась в самом начале процесса, но, конечно, если бы не туман в моей голове, Холоду и не пришлось бы этого делать. Меня будто прострелило холодом – холодом, способным заморозить кожу и заледенить кровь. Холодом таким, что у меня перехватило дыхание, а когда я все же смогла дышать, из губ вырвалось облачко морозного пара. Я отпрыгнула, и Холод не стал меня удерживать. Колдовство прошло. Голова была совершенно ясная, зато меня всю трясло от холода.

С трудом прекратив стучать зубами, я сказала:

– Черт возьми, не стоило превращать меня в ледышку!

– Прошу прощения, принцесса, но я, как и Рис, утратил большую часть силы века назад. И еще учусь снова использовать ее преимущества.

В его серых глазах будто шел снегопад: радужки напоминали стеклянные игрушки-шары, в которых летают снежинки, если встряхнуть шар. Почти все сидхе, кого я знала, светились, когда применяли свою силу, и Холод не был исключением, но когда он призывал холод – его глаза наполнялись снегом. Порой, глядя в эти серые заснеженные глаза, я думала, что если я буду смотреть достаточно долго, то увижу пейзаж в миниатюре, увижу место, где началась его жизнь, увижу время, ушедшее задолго до моего рождения.

Я отвела взгляд. Мне никогда не хватало духу, потому что я не знала, куда могут меня завести эти зимние глаза и какие секреты могут мне открыться. Что-то там, в снегу, меня пугало. Без особых оснований. Без логики. Но мне не нравился этот снег.

Была в я человеком, чуждость зрелища могла бы оправдать мое беспокойство, но я настолько человеком не была и, Богиня мне свидетель, повидала и более странные вещи, чем снегопад в чьих-то глазах.

Я уже почти согрелась. Такой холод никогда не был долгим, но мне все равно это не нравилось. Холод как-то использовал его во время секса, и хоть опыт был интересным, я никогда не просила повторения. Пытаясь скрыть, что магия Холода нервирует меня в совершенно неподобающей сидхе степени, я спросила:

– Но почему только магия Риса смогла так меня околдовать?

Я не смотрела ему в глаза. Когда-нибудь они все же вернутся к их нормальному серому цвету...

– Никто из нас не потерял так много, как Рис, а он был когда-то божеством – не чета многим.

Слова заставили меня взглянуть ему в лицо. В глазах еще улавливалось движение, но серый цвет уже вернулся.

– Никто из вас не вспоминает о тех временах.

– Говорить о том, что было утрачено и никогда не вернется, – нелегко.

– Ты хочешь сказать, что Рис был сильнее любого из вас?

– Он был Властелином Смерти. Смерть шла за ним по пятам, если он того желал. Когда он в полной силе был среди нас, никто не мог устоять перед нами.

– Но почему тогда неблагие не уничтожили Благой Двор?

– Рис не всегда принадлежал к нашему двору.

Это было для меня новостью.

– Он был благим?

Холод качнул головой и нахмурился. Он хмурился так часто, что если б у него могли появиться морщины, то на лбу и у губ пролегли бы глубокие складки – но его лицо оставалось безупречно гладким и останется таким всегда.

– Рис был самостоятельной силой. Он правил страной мертвых, и она не входила ни в землю неблагих, ни благих. Его радушно встречали при сияющем дворе, но он был сам по себе, как и многие из нас. Деление сидхе на два двора сравнительно недавнее. Когда-то дворов было много. Люди решили называть фейри, которые казались им красивыми и не причиняли им зла, благими. Тех же, кто казался уродливым или причинял им вред, они называли неблагими. Но четкой границы не существовало.

– То есть его двор был как гоблины или слуа в наше время?

– Скорее как гоблины. Царь слуа Шолто – аристократ Неблагого Двора. Они уже не являются вполне самостоятельными. У царя Курага нет титула среди нас, и ни один сидхе не имеет титула при его дворе.

Рис вернулся в белом махровом халате, подпоясанном на талии. Халат доходил ему до щиколоток, на мне он подметал бы пол. Белые кудри казались темнее на белой ткани, различие как между слоновой костью и свежевыпавшим снегом. Огтенки белого.

В руках Рис держал красный халат, подходивший к моему бикини. Халат предназначался скорее чтобы украшать, чем прикрывать тело, так что был он большей частью прозрачным, будто на кожу смотришь через огненную вуаль.

Рис переводил взгляд с меня на Холода.

– Что это вы такие серьезные? Пока меня не было, тут никто не помер случайно?

Я качнула головой.

– Насколько мне известно, нет.

Я взяла халат и скользнула в его перемежающиеся лоскутки гладкого шелка и колючей прозрачной ткани. В следующий раз куплю халат просто шелковый или атласный, без всяких вставок, которые цепляются за кожу при движении.

– Так что мне делать во время разговора с Курагом? – спросил Рис.

– Просто покажись ему. Может, задом сверкни или бедром. Помнится, филейные части они вырезают из тел в первую очередь.

Рис задумчиво склонил голову.

– А точно его расстроит – видеть мясо, которое ему не по зубам?

– Это как маленькая пытка, и имей в виду – я это слово просто так не говорю. Худшее, что можно сделать гоблину, – это показать ему что-то желанное и не дать. Показать Курагу то, чего он дико жаждет, притом что он точно знает, что ничего не получит, – это его с ума сведет.

– Или разозлит настолько, что он откажется от переговоров, – заметил Холод.

– О нет, если мы доведем Курага до такой потери самоконтроля, он никуда не уйдет. Он признает, что мы побили его в этом раунде. На следующий раз он попытается найти что-то столь же отвлекающее для нас, но обиды не затаит. Гоблины любят равное состязание. Ему польстит, что мы дали себе труд включиться в эту игру.

– Не понимаю гоблинов, – сказал Холод.

– Тебе и не надо, – сказала я. – Мой отец позаботился, чтобы я их понимала.

Холод посмотрел на меня с выражением, которое я не смогла расшифровать.

– Принц Эссус растил тебя так, словно готовил к правлению, хотя знал, что наследник – Кел, а не ты. Если б у Кела появился хоть какой-то ребенок, королева никогда не дала бы тебе шанса.

– В этом ты прав.

– Почему, ты полагаешь, принц воспитывал тебя для трона, хотя знал, что тебе не придется его занять?

– Мой отец сам был вторым ребенком, и править ему не пришлось, но его отец тоже воспитывал его как будущего монарха. Наверное, он воспитывал меня тем единственным способом, какой был ему известен.

– Может быть, – сказал Холод. – А может, принц Эссус не утратил провидческих способностей в отличие от всех нас.

Я пожала плечами:

– Не знаю, и времени размышлять на эту тему у меня нет.

Дойл показался из коридора:

– Кураг выразил желание поговорить с тобой, Мередит, но особого удовольствия он не испытывает.

– Я этого и не ждала.

– Он боится твоих врагов, – сказал Холод.

– Значит, нас таких двое, – ответила я.

– Трое, – поправил Рис.

– Четверо, – откликнулся Дойл.

Холод качнул головой, волосы засияли новогодней канителью.

– Пятеро. Я боюсь за твою жизнь. Если за нами не будут стоять гоблины, сторонники Кела снова начнут атаки.

– Тогда мы пришли к согласию, – сказала я.

Дойл обвел нас взглядом:

– И на что мы согласились?

– Я изображаю закуску для царя гоблинов, – хмыкнул Рис.

Черные на черном брови Дойла взлетели чуть не под самые волосы.

– Я что-то пропустил?

– Рис поможет мне торговаться с Курагом, – объяснила я.

– Как? – спросил Дойл.

Рис спустил халат с бледного плеча, на миг обнажив маленький твердый сосок, и снова завернулся в халат, широко улыбнувшись.

Дойл поднял брови.

– Не пойми меня неверно, но до сих пор ты был камнем преткновения в наших отношениях с Курагом. Он говорил тебе сальности, когда ты был полностью одет, а ты пеной исходил от бешенства. Почему ты решил, что сумеешь... – Он пару мгновений подыскивал слова. – Почему ты думаешь, что сможешь сегодня противостоять подначкам Курага?

– Сегодня я сам намерен его дразнить. Мерри сказала, что Кураг похож на школьного задиру, и была права. Кроме того, если Мерри может это делать, то и я могу. – Ярость вдруг снова вспыхнула у него на лице, вытеснив всю иронию. – Хотя я с гораздо большим удовольствием перебил бы всех гоблинов, чем торговался с ними.

– Забавно, – сказал Дойл. – Пару минут назад Кураг точно так же выразился о сидхе.

– Замечательно, – подытожила я. – Ну, идемте, подействуем друг другу на нервы.

Дойл пошел впереди. Со спины он казался до ужаса голым. Я поняла, что глазеть Курагу можно будет не только на меня и Риса. И подумала, как позиционирует себя Дойл – как потенциального полового партнера или как еду? Наверное, все зависело от Курага. От того, что он чувствует к мужчинам-сидхе, а еще от того, какое мясо он предпочитает – темное или белое.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:31 | Сообщение # 6

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 3

Я услышала голос Китто из коридора, еще не дойдя до спальни. Слов было не разобрать, но голос звучал жалобно, а собеседником Китто оказался не Кураг. Это была царица гоблинов Крида, жена Курага. За последний месяц я ее по-настоящему невзлюбила.

Китто стоял перед туалетным столиком, вытянувшись во все свои четыре фута до последнего дюйма. Единственный из побывавших в моей постели мужчин, с кем я чувствовала себя высокой. Обращенная к нам голая спина была безошибочно мужская – широкие плечи и грудная клетка, узкая талия, – только уменьшенная в размере. Спереди Китто выглядел совсем как человек, а вот сзади, да еще без рубашки, видны были чешуйки. Яркие, переливающиеся – сияющая разноцветная радуга, сбегающая по спине с двух сторон от позвоночника. Я знала, что дорожки чешуек изгибаются в стороны чуть ниже, по верхнему краю ягодиц. Вся остальная кожа была перламутровым совершенством. Мать Китто, благую сидхе, во время последней большой войны изнасиловал змеегоблин.

Я отметила, что черные кудри Китто отросли до того места на шее, где начинались чешуйки. Если он хочет поддерживать гоблинский обычай выставлять напоказ свои уродства, ему вскоре придется подстричь волосы.

Когда мы вошли, он умолял Криду:

– Царица гоблинов, не вели мне это делать, пожалуйста.

Крида сидела за зеркалом. Мы видели ее так же ясно, как если бы она сидела прямо перед нами, не как в стекле. Она была не намного выше Китто, и волосы у нее тоже были черные и длинные, но у Китто кудри вились мягким шелком, а у нее даже на взгляд казались жесткими, как проволока. Глаз у нее на лице было столько, что я не могла их сосчитать. Множество глаз и множество рук, что росли у нее от плеч, придавали ей сходство с огромным пауком. Улыбка растянула ее безгубый рот и обнажила клыки, которым любой паук позавидовал бы. Ног у нее было только две, и грудей – тоже. Если бы и они имелись в большем числе, ее считали бы идеалом гоблинской красоты.

Каждый раз, когда я видела женщин-гоблинов, я недоумевала, чем гоблинов-мужчин могут привлекать сидхе. Может, дело было не столько в сексе, сколько в упоении властью и превосходством – как почти всегда при изнасиловании.

Крида наклонилась к своему зеркалу, заполнив наше дюжинами глаз и странным, не по центру расположенным ртом. Где-то среди всего этого находился нос, но все остальное впечатляло настолько, что нос приходилось разыскивать.

– Делай, что тебе говорят, – приказала гоблинка, в ее голосе появилось подвывающее рычание, которого все мы начинали уже побаиваться.

Маленькие руки Китто поднялись к поясу шорт и потащили одежку вниз.

– Китто, стоп! – скомандовала я, постаравшись вложить в голос побольше шутливости и не выдать невольной гримасой, насколько мне отвратительна Крида.

Китто вернул шорты на место и обернулся ко мне с такой откровенной благодарностью на лице, что я поторопилась притянуть его к себе, пока он снова не повернулся к зеркалу. Я нежно прижала его лицом к впадинке между плечом и шеей, погладила мягкие кудри. Он не должен был поворачиваться к Криде. Если гоблинка догадается, как он на самом деле ее боится, она горы свернет, лишь бы заполучить его в свои лапы.

– Ты мне помешала! – взвыла она.

Я улыбнулась, зная, что лицо у меня любезное и радостное, даже сияющее. Я снова обретала навык вежливой лжи, которая сохраняла мне жизнь при дворах фейри, когда я была ребенком. Нужно уметь лгать лицом, глазами, всем телом, чтобы проложить себе путь сквозь дворцовые интриги. Мне это не всегда удавалось, но гоблины тоже не очень искушены во вранье. Главным моим экзаменатором всегда была тетушка, Королева Воздуха и Тьмы, – она замечала все.

– Привет тебе, царица гоблинов! Прошу прощения, что заставила себя ждать.

Она зарычала на меня, оскалив жуткое количество клыков. Кажется, их тоже было больше положенного, как и глаз. Интересно, как она обходится без коренных зубов? Я точно знала, что зубы у нее ядовитые. У Китто ядовитые зубы – два клыка – тоже имелись, но были втяжными. Клыки Криды – нет.

Она пробормотала приветствие с выражением, больше всего походившим на скрытое бешенство:

– Приветствую Мередит, принцессу сидхе. Я не успела соскучиться. По правде, если у тебя есть чем заняться, мы с Китто поиграли бы подольше. – Она в алчной гримасе скосила на Китто большую часть глаз – но не все, их было слишком много, и размещались они слишком хаотично. Несколько глаз так и прилипли к входящим в комнату Рису и Дойлу.

Моя улыбка стала жестче.

– О чем это ты говоришь?

– Если он и вправду сидхе, как ты заявила, я хочу посмотреть, как он сияет. И чтоб он был нагишом!

За камерой – то есть из-за зеркальной рамы – прозвучал низкий голос:

– У нас тут все болтают о том, что Китто стал сидхе. Не все фейри светятся от магии или секса. Гоблины, к примеру, не светятся.

Кураг вдвинулся в поле зрения. Не такой высокий, как большинство сидхе, зато заметно шире – плечи у него шириной были чуть ли не в рост Дойла. Кое-кто из крупных гоблинов мог побороться за звание лучшего тяжелоатлета волшебной страны. Три глаза Курага, после того, что творилось на лице его жены, оставляли впечатление некоторой... незавершенности. Кожа у него была болезненно-желтая, цвета старых струпьев – или, может, пожелтевшей бумаги, хрупкой настолько, что рассыпается в руках. И вся покрыта шишками, буграми и выростами, что среди гоблинов считалось очень красивым.

В наросте на его правом плече торчал еще один глаз. Бродячий глаз, как говорили гоблины, потому что он убрел с лица. Прочие глаза Курага были желто-оранжевые, а глаз на плече – фиалковый, с черными загнутыми ресницами. На груди, немного сбоку, улыбался рот – вполне подходивший к этому глазу, с красивыми губами и ровными, почти человеческими на вид зубами. Мне приветственно помахали две ручки с бока Курага, по соседству с этими глазом и ртом. Я помахала в ответ и сказала:

– Привет тебе, Кураг, царь гоблинов. Привет и тебе, близнец Курага, плоть царя гоблинов.

Эти отдельные части принадлежали близнецу-паразиту, заключенному в теле большого гоблина. Рот мог дышать, но говорить – уже нет. Глаз и руки Курагу не подчинялись. Когда я была ребенком, я играла в карты с этими ручками, пока мой отец с Курагом занимались делами. Мне стукнуло шестнадцать, когда я сообразила, что в теле Курага заключен еще один мужчина, еще одна самостоятельная личность.

;Тогда же Кураг продемонстрировал мне собственное мужское достоинство и достоинство своего близнеца. Он думал, что два пениса меня впечатлят. Ошибался.

После этого случая я никогда не чувствовала себя с Курагом вполне комфортно. Одна мысль о том, что кто-то может быть пойман в ловушку чужого тела, не способный говорить, или идти куда хочется, или даже выбирать сексуальных партнеров себе по вкусу, наполняла меня ужасом как никакой другой генетический каприз в щедром на такие причуды мире фейри.

С того времени, как я поняла, что лишние части тела Курага – это отдельная личность, я здоровалась с ними обоими. Насколько мне известно, так больше никто не поступал.

– Привет тебе, Мерри, принцесса сидхе. – Кураг бросил взгляд на свою царицу, и она скатилась с большого кресла. Живенько, чтобы ему не пришлось намекать еще раз. Кураг не постеснялся бы залепить ей затрещину, если бы она промедлила. Собственно, он никогда не стеснялся залепить затрещину кому угодно, если тот имел несчастье ему не угодить. Гоблины его боялись, а их напугать не так уж легко.

Он умостился в кресле, крякнувшем под его коренастой мощью. Я не хочу сказать, что Кураг был толстым, – совсем нет. Он был просто крепко сбит.

– Мы целый месяц все судили да рядили, но додумалась первой Крида. Если Китто – не сидхе, то нам с тобой и говорить не о чем.

– Мы сказали тебе, что он – сидхе. Сидхе могут играть словами, но лгать впрямую нам запрещено.

– Скажем так: нам хотелось бы увидеть своими глазами.

На лице у него появилось выражение, свидетельствовавшее, что он был много умнее, чем прикидывался, и желания управляли им в гораздо меньшей степени, чем казалось. В мощном теле прятался изощренный ум. Обычно он это скрывал, но сегодня выглядел странно серьезным и очень деловым. Мне стало интересно, что же вынудило Курага отказаться от заигрываний.

Я чуть не спросила вслух, но поняла, что это было бы ошибкой. Фейри не показывают собеседнику, что того легко прочитать. В особенности если собеседник – царь. Весьма неразумно давать понять монарху – любому монарху, – что ты его видишь почти насквозь.

– Что это у тебя на уме, Кураг?

Его взгляд переместился с меня на Риса, который встал рядом со мной.

– Вижу здесь нашего белого рыцаря.

На этом месте Рис обычно включался, словно кнопку нажали: "Я не твой белый рыцарь!" Сейчас он только улыбнулся.

Кураг нахмурился. Похоже, ему не нравилось, чтобы его маленькие оскорбления пропускали мимо ушей. Он протянул в сторону большую желтую руку, и Крида подошла на зов. Кураг сгреб ее одной левой, словно она весила не больше котенка, и усадил себе на колени.

– Крида страдает по вкусу плоти сидхе. Ей не довелось трахнуть белого рыцаря, пока он был у нас.

Я скорее ощутила, чем увидела, как напрягся Рис. Пропустить мимо ушей такое он не был готов. Я слишком многого от него потребовала. Проклятие.

Но я недооценила Риса.

Он сел на кровать. Я оглянулась и увидела, что он наклонился вперед, из-за чего халат распахнулся на белой груди – белое, окруженное белым: словно отполированная слоновая кость, завернутая в облачко. Ноги он поставил на раму кровати, так что полы халата тоже слегка разошлись, открывая немного, но дразня обещанием: вот еще одно коротенькое движение – и откроются ноги, бедра, все.

Тихий звук привлек мое внимание к зеркалу. Крида постанывала на высокой ноте. Звук, видимо, задумывался как соблазнительный, но получился совершенно животным. Причем животное это было не из тех, что носят мех. Явно слышалось что-то от насекомых.

– Хочешь нам чего-то показать? – спросил Кураг.

Рис только улыбнулся.

Кураг сузил глаза. Я увидела, как по лицу пробежала первая вспышка гнева. И поняла, что поддразнивание со стороны Риса может нам дорого обойтись. Очень дорого.

Дойл сделал шаг в звенящую тишину, оттолкнувшись от столбика кровати, к которому прислонился, наблюдая представление, и встал ближе к Рису, хотя рядом со мной места было предостаточно. Он был гораздо менее одет, чем Рис, да чуть ли не гол, но ни царица, ни сам Кураг его дразнить не решались. Дойл по-прежнему оставался Мраком Королевы – или просто Мраком. Гоблины могут говорить что хотят, но тьмы они боятся, точно как все.

– Подходит время для нашего визита, Кураг, царь гоблинов, и нам нужно знать, можем ли мы посетить твой ситхен. Украсит ли принцесса Мередит собою двор гоблинов, или вы обойдетесь без украшения? – Дойл прислонился к темному дереву кроватного столбика всем своим длинным черным телом. Обычно он держался прямо, почти по стойке "смирно", но сейчас, видимо, играл на публику, как и Рис. Руки он скрестил на груди, и кольцо в соске блистало серебром. Он даже ноги скрестил в лодыжках. Плавки настолько совпадали по тону с кожей, что он казался голым. Я-то знала, как потрясающе он выглядит на самом деле без этого последнего клочка материи, но гоблины не знали.

Крида снова издала свой горловой стон. Она вытянула вперед сразу три руки, словно надеялась дотянуться до Дойла.

Кураг отдернул ее руки назад и прижал Криду к себе. Ее руки принялись ласкать Курага. Может, это был нервный жест, а может, она так возбудилась от зрелища, что должна была ласкать хоть кого-то. В культуре гоблинов, если тебе хочется секса, ты им занимаешься, где бы ты ни был или чем бы ни был занят до того. В результате деловые встречи с гоблинами проходят иногда... интересно.

– Докажите, что Китто теперь сидхе. Докажите, чтоб не осталось сомнений.

– А если докажем, – спросила я, – ты согласишься на мое предложение?

Он покачал огромной головой.

– Нет, но если он – не сидхе, то разговора вообще не будет.

Я позволила себе легкое неудовольствие:

– Так что, Китто станет устраивать для вас спектакль, а мы ничего за это не получим? Ну нет!

Руки царицы добрались до паха Курага, правда, поверх штанов. Кураг на это не обратил внимания, как будто ничего и не происходило.

– Думается, все наши разговоры – впустую. У принцессы кишка тонка сделать то, к чему ты ее подталкиваешь, Мрак.

– Я ни к чему ее не подталкиваю, Кураг. Принцесса Мередит сама вырабатывает свои планы.

Кураг покачал головой.

– Впрямую ты не солжешь, знаю, только знаю еще, что влюбленная женщина каждый намек станет ловить. Ей и приказывать не придется. Словечко там, словечко здесь... – Его глаза на миг затуманились, и он оттолкнул руки царицы. Она воспротивилась. Кураг сжал ее тонкие руки своей лапищей, словно пучок цветочных стеблей. Она уступила, только когда все ее лицо перекосило от боли. Он сохранял хватку еще с секунду, словно решил переломать ей руки, но потом отпустил.

Она села прямее, потирая пострадавшие руки здоровыми. Надувшаяся, как ребенок, у которого отняли игрушку. Я бы на ее месте разозлилась. Крида злость приберегала для других моментов.

Дойл наконец ответил:

– Я никак не пытаюсь влиять на решения принцессы, разве что время от времени напоминаю, что когда-нибудь она станет королевой.

– Это еще бабка надвое сказала. Королем может стать Кел.

Дойл отстранился от кроватного столбика и встал ровно и прямо, как это было ему свойственно.

– Ты видел, чтобы я когда-нибудь принимал сторону неудачника?

Кураг глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух:

– Нет. – Радости от этого он явно не испытывал.

– Ну так хватит тянуть время. Мы предложили тебе честную сделку.

Взгляд Курага метнулся ко мне.

– Мрак всегда говорит за тебя, Мередит?

– Нет, но если я согласна со всем, что он говорит, я позволяю ему высказаться.

– Значит, обсуждение закончено?

Я вздохнула.

– Нет, это я не имела в виду, и ты отлично это понял. Мы приведем твоих воинов в полную силу. Подумай только, Кураг: воины-гоблины с магией сидхе в жилах!

– Кое-кто побаивается дать гоблинам такую магию, – сказал он.

– Ко мне это не относится.

Он нахмурился и уставился на меня. Я позволила повиснуть молчанию. Я давно уже усвоила, что большинство людей тишину не выносят. Им нужно чем-то ее заполнить. Я выжидала, и он в конце концов не выдержал:

– Почему ты не боишься? Только магия сидхе не дала гоблинам завоевать все прочие дворы фейри. Если у нас будет и эта сила, никто не сможет устоять перед нами!

– Стоит вам начать войну на американской земле – и гоблинов изгонят не только из земель фейри, но и из последней страны, которая согласилась вас терпеть. – Я покачала головой. – Века назад, когда мы воевали друг с другом, я бы побоялась, но сейчас – не боюсь. Тебе здесь нравится, Кураг. Слишком нравится, чтобы рисковать всем, особенно если победа под вопросом.

– Многих сидхе пугает мысль об их магии в наших руках.

Я кивнула:

– Да, но это уже не твоя проблема. Моя.

Если честно, я не думала, что превращение полудюжины гоблинов в сидхе как-то нарушит баланс силы. Полукровки-сидхе редко доживают до совершеннолетия среди гоблинов. Взрослых сидхе, вошедших в силу, убить довольно трудно, но в детстве все мы здорово уязвимы. Гоблинов трудно убить в любом возрасте, прямо с колыбели.

Кураг погладил свою маленькую царицу, будто собачку потрепал по загривку.

– Сильно рискуешь, Мерри.

– Мой риск – это моя забота, Кураг. Я предлагаю тебе шанс, которого гоблины не видали больше тысячи лет. Я предлагаю тебе магию сидхе. Никто другой тебе ее не даст. Кел – просто не сможет. Только я и те, кто со мной.

– Месяц за каждого гоблина, кто станет сидхе, – это слишком много. День – да, пойдет.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:32 | Сообщение # 7

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Я наклонилась вперед, чтобы халат распахнулся и показались груди, как белые жемчужины в алой атласной оправе. С другим сидхе я бы на такое не осмелилась, моя внешность была слишком человеческой для большинства из них. Зато гоблинам я могла показаться прекрасной.

– День – это просто оскорбление, Кураг. Ты сам это понимаешь.

Его взгляд потерялся в моем декольте. Он облизнул тонкие губы большим шершавым языком.

– Ну, неделю.

Крида погладила его по лицу; половина ее глаз смотрела на Курага, половина – на меня. Не знаю точно, по какой причине, но я заставляла царицу гоблинов нервничать. Кураг как-то предлагал мне брак, но думаю, он хотел скорее получить наследников, способных к магии сидхе, чем меня саму. О, конечно, Кураг трахнул бы меня с превеликим удовольствием, но большим комплиментом это не было. Кураг трахнул бы что угодно, только бы оно выдержало.

Я села прямее и помахала полами халата, словно мне стало жарко.

– А почему не год за каждого? Да... – Я на секунду оторвалась от развязывания пояса. – Да, эта мысль мне нравится. По году за каждого, включая Китто. – Я распахнула халат целиком. Продемонстрировав, как мало на мне надето.

– Ну нет, не по году! Хоть догола здесь разденься, год ты не выторгуешь.

Я улыбнулась, просияв трехцветными глазами – два оттенка зеленого и кольцо золота.

– А ты не уговоришь меня на день.

Он расхохотался – низким, раскатистым утробным смехом. В смехе звучала незамутненная радость, обычная для гоблинов, но, кажется, позабытая сидхе. Из-за рамы зеркала раздался еще один мужской смешок. Кураг и Крида были там не одни. Мне стало интересно, кому же Кураг так доверял, что позволил присутствовать при обсуждении сделки.

– Ты – дочь своего отца, Мерри, зуб даю. Ты знаешь, чего стоишь.

Я потупилась, разыгрывая скромницу, но на самом деле – просто пряча лицо. Я усиленно думала и опасалась, что это будет заметно. Мне надо было добиться от Курага согласия. Все, что было нужно ему, – просто сказать "нет", и все мои усилия пойдут прахом. Мне требовалось услышать "да". Проблема была в том, как преодолеть его естественное стремление держаться подальше от сидхе и их дел. Как заставить его согласиться на то, чего он не хотел? Или, может, боялся хотеть?

Я сбросила халат на пол.

– Чего же я стою, если ты не готов небо и землю продать, чтобы взглянуть на мою наготу? Была бы я по-настоящему прекрасна, ты бы так не сказал.

Я испытующе посмотрела на Курага, всем лицом выразив неуверенность, которую в меня вселили сидхе. Худшим из моих критиков была моя собственная мать. Только пару месяцев назад я поняла, что она мне просто завидовала. Поняла, что моя мать похожа на человека больше, чем я сама. Рост и стройность – вот все, что сближало ее с сидхе, а волосы, глаза, кожа были человеческими. В отличие от моих.

Кураг разглядел мое беспокойство, и его взгляд стал напряженным.

– Ты и вправду не уверена в себе. – Казалось, это его поразило. – В жизни не встречал женщину-сидхе, которая не считала бы себя божьим даром для мужчин.

– Эти самые женщины сказали мне, что я – недоросток, – я обвела руками груди, – что грудь у меня слишком велика... – руки скользнули по талии вниз, – что у меня слишком много округлостей... – руки огладили бедра. У женщин-сидхе бедер практически нет. Я чуть тряхнула головой, чтобы волосы упали на лицо, и покосилась на Курага из-за алой завесы. – Сказали, что я уродлива.

Он взлетел с кресла, швырнув царицу на пол, и зарычал:

– Кто это сказал?! Я им собственные языки в глотку засуну, чтоб они подавились своей ложью!

Ярость в его лице, дрожащее бешенство во всем теле – я расценила это как настоящий комплимент. Я поняла, что Кураг, вполне возможно, хотел получить меня не только из политических соображений или ради улучшения породы. В это мгновение я подумала, что, может быть – только может быть, – царь гоблинов действительно меня любит, на свой особый манер. Я многое готова была от него сегодня увидеть, но только не любовь.

Не знаю почему, но я вдруг ощутила на щеках слезы. Отчего я плачу? Оттого, что гоблин захотел защитить мою честь? Я посмотрела на Курага, открывая ему все, что было сейчас у меня на лице и в глазах. Потому что поняла, что так и не поверила до конца в свою красоту. Стражи желали меня уже потому, что без меня были обречены на воздержание. Они добивались меня ради трона. Никто не хотел меня ради меня самой. Может, я к ним несправедлива, но откуда мне знать, что на самом деле привело их в мою постель? Я смотрела на Курага и видела мужчину, который знал меня с детства и считал меня прекрасной, достойной того, чтобы броситься мне на защиту, а ведь он никогда не будет со мной, не сможет стать моим королем. Знать, что кто-то обожает меня только потому, что я такая, как есть, – это многого стоило. Я не сумела бы выразить это словами, но я показала Курагу, что все оценила. Показала, как дорог мне он сам и как дороги чувства, которые он ко мне испытывает.

– Не плачь, девочка, да упасет меня Консорт! – помягчевшим голосом сказал Кураг.

Китто встал с пола, чтобы прижаться губами к моей щеке. Раздвоенный язык ласково и быстро коснулся кожи. Я не выразила протеста, и он слизнул слезы со щеки. Гоблины считают большинство телесных жидкостей слишком ценными, чтобы дать им пропадать впустую. Я понимала, что он делает и почему, но, если честно, сейчас сошло бы практически любое прикосновение. Я обняла Китто за плечи и прижалась к нему покрепче.

Рис встал за моей спиной на колени и обнял меня. Ему пришлось обнять и Китто, потому что я не отрывалась от гоблина. Только те, кто был с нашей стороны зеркала, знали, чего ему стоило прикоснуться к Китто по своей воле. Одно это его действие придало мне бодрости.

– Год ты не получишь, Мерри, даже ради твоих слез. Даже за это выражение твоего лица.

Кураг по-прежнему стоял – такой громоздкий, что заполнял чуть не все зеркало. Он нависал над нами, частью из-за того, что зеркало располагалось довольно высоко, а частью потому, что стоял слишком близко к стеклу.

Китто вылизал щеку досуха и хотел передвинуться, чтобы дотянуться до другой щеки – слишком крепко он был зажат между руками Риса и моим телом. Я ждала, что Рис разожмет руки, позволяя ему подвинуться, но страж не шелохнулся. Он сжимал нас с сокрушительной силой. Я вдруг поняла, что мы не сможем и шевельнуться, пока Рис нам этого не позволит, и у меня перехватило дыхание, а сердце испуганно заколотилось.

Голос у меня задрожал от внезапной тревоги.

– Стоят ли мои слезы месяца, Кураг?

Китто прогнулся под хваткой Риса и вжался в меня плотнее, но только когда Рис шепнул мне в макушку: "Повернись к нему другой щекой", я додумалась повернуть лицо.

Язык Китто бегал по моей щеке, дыхание почти обжигало. Рис сжал руки еще сильней, обездвижив меня оковами мускулистого тела. Я не могла сосредоточиться, не могла думать.

– Еда и трах любому гоблину задурят голову, – прорычал Кураг, но голос у него понизился не от гнева.

Я прошептала:

– Рис, я так не могу думать.

Он расслабил руки, но ровно настолько, чтобы дать мне иллюзию свободы. Игра была знакомая, вот только время для нее было выбрано неудачно. Не посреди же политических переговоров! Я и хотела, чтобы он отпустил нас, и жаждала чувствовать на себе его руки, крепкое тело, прижимающееся к спине, жаркий шепот у затылка. Вот Китто – тот любит, когда ему приказывают, когда не оставляют выбора. Это дарит ему чувство безопасности. Это и вправду может успокаивать, но я безопасности в сексе не искала.

Мне удалось сосредоточиться на Кураге, но я догадывалась, что мои чувства все же отражаются на лице. Я все ждала, что Дойл вмешается, прекратит это неуместное представление, но он своего присутствия вообще не выдавал, словно его и не было в комнате.

– Давай покажу, что ради тебя может сделать настоящий гоблин, Мерри, – сказал Кураг, бросив взгляд на Риса. – Дай мне отрезать кусок плоти по моему выбору. Если сделать все правильно, все зарастет без следа. За это я подпишу почти все.

Возразил ему Рис:

– Китто в сделке не участвует. – Голос прозвучал хрипло.

– Он – гоблин, я могу с ним сделать что хочу и когда хочу.

– Не думаю, – возразила я.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:32 | Сообщение # 8

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:

– Он теперь сидхе, – сказал Рис волнующе низким голосом. – Когда-то он был добычей всякого, кто хочет. Теперь это не так.

– Он остался таким, как был. Он по-прежнему жаждет, чтобы им управляли. Я не боюсь никого, кто ищет себе хозяина.

У меня прорезался голос, и звучал он почти нормально:

– И все же ты хочешь, чтобы он отрезал кусок плоти от того, кого он считает хозяином. Где твоя логика, Кураг?

– Мне никого не нужно спрашивать, чтобы заставить Китто делать, что я хочу. Я возьму, что пожелаю, у любого гоблина, который не сможет мне помешать. – Он ткнул пальцем в Китто. – А у него на это силенок не хватит!

– Сила бывает разной, Кураг, – сказала я.

Он шагнул назад и опять уселся в кресло, покачав головой:

– Нет, Мерри, сила бывает только одна: сила взять, что хочешь.

– Или не отдать, – произнес мужской голос из-за рамы.

Кураг бросил хмурый взгляд в ту сторону и снова повернулся ко мне.

– Дай мне переспать с тобой и отведать плоти белого рыцаря, и я соглашусь на месяц за каждого гоблина, ставшего сидхе.

Рис отпустил меня – медленно, почти лениво. Если у него и были проблемы от такого близкого соприкосновения с Китто, то это никак не проявилось. Китто закончил вылизывать мою щеку и стоял, прижавшись ко мне.

– Я не могу позволить тебе нарушить твои супружеские обеты, как бы легко ты к ним ни относился. Наши законы это запрещают. А мои стражи – все до одного – никому мясом не будут. – Я поцеловала Китто в макушку.

– Тогда не будет и сделки. – Я увидела промелькнувшее на его лице облегчение.

Голос Дойла рухнул в тишину звоном колокола, низкий мурлыкающий ритм отозвался у меня прямо в коже.

– Я видел, как гоблинов лишили магии, Кураг. Я помню ваших колдунов. Я помню время, когда магия гоблинов была так же ужасна, как и их физическая мощь.

– А кто же убил всех наших ведьм и колдунов до единого? – снова прорезалась ярость в голосе Курага.

– Я, – сказал Дойл. Никогда не слышала, чтобы единственное слово так старательно лишили всяких эмоций.

– Чары сидхе высосали всю магию из наших жил!

– То заклинание принадлежало не неблагим. Мы хотели выиграть войну, а не уничтожить вас.

– И этот гад Таранис не уничтожил нас. Да, это он и его сияющий народец сотворили те чары. Они выпили нашу магию и забрали себе. Не верь, если они говорят другое, Мрак. Эта сияющая толпа лицемеров все придерживает, что уворовала.

– Я не принимаю на веру ни одного слова Короля Света и Иллюзий, – сказал Дойл.

Кураг пару секунд смотрел в глаза Дойлу, потом медленно проговорил, хоть я и видела еще не остывший гнев в его лице:

– Ты помог отнять у нас магию. Почему ты теперь хочешь ее вернуть?

– Я и правда тогда не был против отнять у вас магию. Убивать ваших воинов и ведьм – это было в порядке вещей. Вы убивали наших собратьев. И если бы ваши чары сохранились, для сидхе все могло бы обернуться худо.

– Мы бы победили, и все ваши сияющие задницы были бы нашими!

Дойл пожал плечами.

– Кто может предсказать, как повернется война? Но я говорю тебе сейчас: мы предлагаем вернуть вам часть украденной у вас магии.

Я шепнула на ухо Китто:

– Засветись для него, пожалуйста.

Китто поднял голову, чтобы заглянуть мне в глаза. Его лицо было слишком серьезным, как будто он не хотел выполнить мою просьбу. Я бы спросила почему, но в присутствии Курага задавать такой вопрос опасалась – я не знала, что может ответить Китто. А я давно усвоила хорошее правило: не задавать на переговорах вопросов, на которые не знаешь ответа. Ответ может быть не в твою пользу.

Китто тихонько шепнул:

– Я боюсь.

Тут до меня дошло. Гнев, вожделение, самые разные чувства могут вызвать сияние магии, но страх, как ни странно, иногда ее убивает. Зависит от рода страха. Панический страх, животный отупляющий ужас просто лишают способности сосредоточиться. А вот немного страха может даже помочь. И иногда самая сильная магия возникает из самого жуткого страха. Но все же, особенно в самом начале, нельзя предугадать, как скажется страх на новых способностях.

Китто не мог вызвать свою магию, потому что до смерти боялся Курага и Криды. Он и думать нормально был не способен, не то что творить волшебство.

Я обхватила ладонями его лицо.

– Понимаю.

Я оглянулась на Риса и вздохнула. До сих пор Рис вел себя лучше всяких ожиданий, но теперешнее мощное объятие было самым близким его физическим контактом с Китто за всю историю их знакомства. Просить Риса заняться с Китто чем-то похожим на прелюдию к сексу было бы уж слишком. Мой белый рыцарь, как называл его Кураг, свое на сегодня отработал.

Приподняв в ладонях лицо Китто, я нежно поцеловала его в губы.

– Это еще что?! – удивился Кураг.

Я оторвалась от поцелуя, чтобы взглянуть на Курага.

– Я хочу, чтобы Китто вызвал свою магию, но он слишком тебя боится.

– Что за польза гоблинам от такой нестойкой магии?

– Новичкам в магии иногда нужна помощь.

– Как с любым оружием, Кураг, – пояснил Дойл. – Если юнец впервые взял в руки меч, он может растеряться в бою или неверно направить удар.

Гоблин нахмурился и поерзал в кресле, будто ему стало неловко сидеть.

– Про магию не знаю, но если, ты говоришь, это как оружие, тогда понятно.

Было видно, что ему действительно понятно.

Крида снова впрыгнула в поле видимости. Кураг бездумно пригреб ее к себе, словно кошку, попросившуюся на колени.

– Засияй для нас, принцесса, засияй! – возбужденно пискнула Крида, в голосе, как и раньше, различались подвывающие, какие-то механические нотки.

Кураг слегка ткнул ее в бок. Она обиженно уставилась на царя.

– Чего ты? Ты же хотел, чтобы я заставила малыша светиться!

Глядя на Курага, старательно сохраняющего невозмутимость, я поняла, что для него одно дело – дать Криде позабавляться с Китто, и совсем другое – включить в ее забавы меня. Из этого было два следствия. Первое: у меня есть преимущество в любых переговорах с Курагом; и второе: это заметят и другие гоблины, если уже не заметили, и расценят это как слабость. Монархия у гоблинов не наследственная. Царем становится тот, у кого хватит силы свергнуть и убить прежнего царя. Ни один царь гоблинов не умер в своей постели. Сейчас все гоблины боятся Курага, но стоит им унюхать одну слабость, и они заподозрят, что есть и другие. Чутье на кровь у них не хуже, чем у акул.

– Нам дадут посмотреть? – снова сказал тот же мужской голос из-за рамы.

Кураг метнул в ту сторону злобный взгляд:

– Принцесса не дает представлений. – Он повернулся ко мне. – Или это изменилось с той поры, как ты завела гарем? – Ему удалось снова водрузить на лицо воинственную гримасу, под которой он прятал свои истинные чувства.

– Я приласкаю Китто, чтобы помочь ему справиться со страхом.

Из-за зеркала послышались крики и свист. Типично мужские звуки, вполне уместные в каком-нибудь баре в субботний вечер.

Кураг не обратил на них внимания, как водится, но кулаки у него сжались, а плечи напряглись. Царица подобралась, словно была готова сбежать от греха подальше.

– По меркам гоблинов, зрелище будет не впечатляющим, да и по меркам неблагих сидхе тоже. Но я помогу ему успокоиться и открыться магии.

– Я уже видел, как он сияет, Мерри. Я верю, что он – сидхе. Верю, что какая-то магия в нем есть. Но не та магия, что помогает в бою. А только эта магия нам и нужна.

– Ты так говоришь, потому что гоблины просто не знают никакой другой магии, – сказал Дойл.

– Я так говорю, потому что это – правда!

Глаза Курага от гнева стали скорее оранжевыми, чем желтыми.

– Ты хочешь видеть, как он засияет магией, которая может стать твоей, Кураг? – спросила я, слегка понизив голос.

Да, я использовала против него его влечение ко мне. Если нам удастся заключить с гоблинами более или менее длительный союз, мы избавимся от многих врагов. Я была готова манипулировать царем – ради жизни тех, кто был мне дорог, ради будущего всего Неблагого Двора.

Он угрюмо кивнул. Крида захлопала множеством ладошек – теми, что имели пару, – и запрыгала на коленях у Курага, будто ребенок.

Я посмотрела на Китто. Спросила его взглядом, готов ли он. Он одними губами прошептал: "Да". Я снова его поцеловала, не искушающе, просто в знак благодарности, и прося прощения, что заставляю его делать то, чего ему не хочется.

Я чувствовала его неприятие ситуации и не знала, как поступить. Достаточно изучив Китто, я теперь могла быстро привести его в нужное мне состояние, но если сделать это на глазах у гоблинов – то и они будут знать, как этого добиться. Я знаю, как заставить Китто светиться, потому что я его любовница и его друг. Если я не стану спешить и запрячу по-настоящему любимые им прикосновения среди множества других, не обязательных, то Крида не получит ключей к его телу. Пусть это займет больше времени, но помогать Криде его мучить я не хочу. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Крида вообще до него не добралась, но моих сил может и не хватить. Я слишком хорошо знаю дворцовую политику: отказывать правящей особе – любого двора – не бывает просто.

Я приняла решение. И притянула Китто к себе.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:32 | Сообщение # 9

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 4

Я усадила Китто себе на колени; ногами он охватывал мою талию, словно это я – парень, а он – девушка. Шорты туго натянулись на его ягодицах, и я держала в руках эту упругую плоть под тонкой тканью. Он сидел у меня на коленях, а мои губы скользили по его лицу, шее, плечам. Я легонько прикусила его плечо, и он вздрогнул всем телом – я даже сквозь ткань ощутила его напор. Придерживая Китто одной рукой под ягодицы, второй я погладила его по спине. Пальцы пробежались по радужным чешуйкам, нащупали дорожку голой кожи вдоль позвоночника, и я провела по этой длинной гладкой дорожке кончиком пальца. У Китто вырвался дрожащий вздох, он запрокинул голову, зажмурив глаза и приоткрыв рот. Но так и не засветился.

Он был прекрасен в эту минуту, но это была лишь магия обнаженной кожи и возбужденного тела. Сияния силы не было.

– Пусть он засветится, пусть засветится! – не выдержала Крида.

При звуке ее голоса Китто разом съежился, плечи обмякли, голова опустилась, и то, что прижималось к моему животу, утратило твердость. Будто голос Криды вызвал неприятные воспоминания. Гоблины не так ценят супружеские обеты, как мы, и оба супруга имеют определенную свободу. Ребенок от связи на стороне выращивается супружеской парой как общий. В незаконном рождении для гоблинов нет ничего позорного. Может, потому у них и наследственной монархии нет. Но каков бы ни был обычай гоблинов, я не слышала, чтобы Китто когда-то входил в число Кридиных фаворитов.

Кураг цыкнул на свою царицу, но было уже поздно.

Китто прильнул ко мне, обхватив ногами за талию, будто ребенок в поисках утешения. Лицом он уткнулся мне в плечо. Я посмотрела на Курага:

– Не знала, что между твоей царицей и Китто что-то было.

– Не было.

Не могу сказать, что я ему до конца поверила, но повода обвинить его во лжи я не нашла. Я погладила Китто по спине.

– Тогда мне непонятно, почему он так ее боится.

– Крида жаждет отведать гоблина, превратившегося в сидхе. Как и большинство наших женщин. На пиру у Китто будет роскошный выбор. – Особенно довольным этим обстоятельством Кураг не выглядел. Причина его недовольства была мне не вполне ясна, но я не так уж хотела ее знать.

– Гоблины насилуют врагов и пленников, но не друг друга, – удивилась я.

Кураг глянул мимо меня – на Риса.

– Твой белый рыцарь в точности знает, что мы делаем с пленниками.

Он ядовито ухмыльнулся, с радостью возвращаясь на знакомую почву. Ему чертовски нравилось дразнить Риса.

Рис шевельнулся у меня за спиной. Пока я ласкала Китто, он почти не подавал признаков жизни.

– Я знаю, как по-дурацки себя вел, Кураг. Принцесса объяснила мне, что я мог избавить себя от лишней боли, если б догадался попросить.

Ухмылка Курага перешла в угрюмую мину.

– Сидхе, признающий свою глупость, – да это чудо!

Краем глаза я заметила, как Рис кивнул.

– Мы – надменная раса, верно. Но кое-кто из нас умеет учиться на ошибках.

– И чему же ты научился, белый рыцарь?

– Я понял, что, прежде чем прибыть на пир к твоему двору, нам нужно знать совершенно точно, что там с нами будет. Со всеми нами, включая Китто.

– А это уже наглость, – заметил Кураг. – Никто из сидхе не вправе запретить гоблину что-то делать с другим гоблином.

– Если Китто не захочет внимания ваших женщин, он должен быть вправе сказать "нет", – заметила я.

– Я его попробую! – заявила Крида.

– Нет, если он не захочет, – возразила я.

– Он будет мой! – повторила она, наклонившись к зеркалу. Китто дернулся всем телом.

– Приведи в чувство свою царицу, Кураг, – сказала я.

– А толку? Наберется еще сотня таких, кто хочет того же.

Я обняла Китто покрепче.

– Он может не пережить внимания сотни гоблинок.

Кураг пожал плечами.

– Мы бессмертны. Выживет.

Я отрицательно качнула головой, но вслух высказался Рис:

– На это мы Китто не отдадим.

– Он принадлежит мне! – прорычал Кураг. – Я его отдал Мерри, но не насовсем. Я – его царь, и только мне решать, что с ним будет или не будет!

– Кураг! – позвала я и, когда уже почти оранжевые глаза повернулись ко мне, продолжила: – Я знаю ваши законы. Вы не насилуете собственных соплеменников, если только не сочли изнасилование подходящим наказанием для преступника.

– Есть одно исключение, Мерри.

Наверное, я выглядела такой же озадаченной, какой была.

– Исключения мне неизвестны.

Про себя я подумала: "Кроме разве того, что не стоит отказывать собственной царице".

– А я думал, твой отец хорошо тебя выучил нашим традициям.

– Я тоже так думала, – ответила я. – Вы же не насилуете друг друга, необходимости не возникает. Всегда найдется кто-нибудь, готовый составить компанию.

– Но если кто-то из нас продается за кров и защиту, то отказывается от права распоряжаться своим телом. Только его покровитель решает, кто будет к нему прикасаться.

Я все еще не понимала.

Кураг вздохнул.

– Мерри, ты не задумывалась, почему я был так уверен, что Китто пойдет к тебе и будет делать то, что ты скажешь?

Я поразмыслила и ответила:

– Нет. Если наша королева прикажет кому-то из своих стражей идти со мной и делать, что я захочу, он это сделает. Это не записано в законе, но никто не рискнет ослушаться королеву. Я предположила, что у вас дела обстоят так же.

– Я отдал тебе Китто, потому что он надоел своему покровителю. Мы не больно мягкосердечны, Мерри, но я не хотел, чтобы Китто порвали на кусочки, если он никого себе не найдет. Хороший царь за всеми подданными приглядывает.

Я кивнула. Кураг был жесток, похотлив, вспыльчив, но никто не обвинял его в том, что он не заботится о своих людях, обо всех до последнего. В частности, поэтому он никогда не сталкивался с настоящей оппозицией своей власти. Он был крут, но справедлив. Его подданные наполовину его боялись, но на вторую половину – любили. Он их защищал.

– Я не знала, что кто-то из гоблинов может нуждаться в протекции такого рода, – сказала я. Китто в моих объятиях сделался неподвижен. Я едва не обоняла его страх. Страх при мысли, что же я теперь буду о нем думать.

– Полукровкам-сидхе среди нас приходится нелегко, Мерри. Большинство умирают еще до того, как они могли бы обрести вашу пресловутую магию. А другие часто кончают тем, что торгу ют телом в поисках зашиты. Среди нас много тех, кто жаждет заполучить сидхе в постель.

Он говорил о проституции, неслыханной вещи среди фей-ри, по крайней мере в самой волшебной стране. За ее границами... Ну, изгнанникам приходится добывать средства к жизни, и кое-кто добывал их и так. Но даже в таких случаях это скорее был способ получать деньги за собственное удовольствие. Мы весьма темпераментны, как правило, и для многих из нас секс – всегда секс. Это просто факт, никаких моральных оценок. Но у гоблинов даже слова для проституции не было. Более чуждую для их общества концепцию трудно выдумать.

– Но у гоблинов все сплошь и рядом занимаются сексом! Разве гоблины не считают, что большой разницы между партнерами нет?

Кураг пожал плечами.

– Все гоблины – ненасытные любовники, Мерри. Но у нас есть пристрастие к нежному мясцу, и оно довело кое-кого до положения шлюх. Тех, кто не может защититься сам и не может предложить ничего другого. Кто не владеет ремеслом, не умеет торговать, ничего не умеет. Они умеют только одно, вот мы и позволяем им продавать это свое умение за то, в чем они нуждаются.

Курага все это, очевидно, не очень радовало. Это будто оскорбляло его, опровергало его представления о том, как должен быть устроен мир.

– Мы бы таких слабаков поубивали, наверное, но раз уж они нашли себе местечко под крылом у тех, кто может их защитить, нам приходится их терпеть.

– Вряд ли среди вас таких много, – предположила я.

– Не много. Но почти у всех есть в жилах кровь сидхе. – Кураг взглянул в сторону от зеркала. – Хотя не все полусидхе – слабаки.

Он махнул рукой, и в поле зрения ступили двое мужчин. С первого взгляда я приняла бы их за сидхе, благих сидхе. Оба были стройные и высокие, с длинными светлыми волосами и красивые как раз той красотой, что присуща сидхе: с роскошными полногубыми ртами и линиями скул, напомнившими мне Холода. Кожа у них была того нежно-золотистого цвета, о котором при Благом Дворе говорят "поцелованный солнцем". Такой цвет – редкость среди благих, а при нашем дворе не встречается вовсе. Но взглянув еще раз, я отметила глаза – слишком большие для их лиц, продолговатые, как у Китто, и лишенные белков. Темный кружок зрачка терялся в зеленом море у одного и в алом – у второго. Зеленый цвет вызывал в памяти летнюю траву, а красный – ягоды остролиста глубокой зимой. Они оба были еще и массивней, чем сидхе, словно упражнялись в поднятии тяжестей, а может, это гены гоблинов позволили им нарастить побольше мускулов.

– Это – Падуб, а это – Ясень. Двойня, которую какая-то женщина из благих подкинула к нашим дверям в последнюю большую войну. Этих двоих у нас боятся.

Такое представление из уст царя было высшей оценкой доблести гоблинов – и в чем-то, похоже, предупреждением для нас.

Красноглазый угрюмо уставился на нас. Зеленоглазый казался много нейтральней: он как будто никак не мог решить, ненавидеть нас или нет. Его брат выбор давно сделал.

– Привет вам, Падуб и Ясень, первые из воинов Курага, – сказала я.

Ответил только зеленоглазый:

– Привет тебе, Мередит, принцесса сидхе, обладательница руки плоти. Я – Ясень. – Голос у него был спокойным и приятным. Он коротко поклонился мне.

Брат повернулся к нему: казалось, он готов его ударить.

– Не кланяйся ей! Она для нас – никто. Не королева и не принцесса, никто!

Кураг вылетел из кресла и набросился на Падуба едва ли не прежде, чем тот успел среагировать. Падуб потянулся за поясным ножом, но промедлил. Если б он достал нож, Кураг мог счесть это смертельным оскорблением, и драка кончилась бы смертью. Стоило ему достать нож, и все зависело бы от царя. Я видела миг колебания на лице Падуба, а потом мелькнул кулак Курага, и младший гоблин оказался на полу у кресла. Кровь заблестела на золотистой коже, будто причудливое украшение из алых камней. Кровь почти того же цвета, что его глаза.

– Я здесь царь, Падуб, и пока ты не дорастешь до того, чтобы доказать обратное, мое слово для тебя – закон!

Падуб рукавом стер кровь с подбородка и сказал, не поднимаясь с пола:

– Мы не шлюхи. Мы ничего не сделали такого, чтобы ты мог послать нас в ее постель, в чью угодно постель. Мы не торгуем телом за защиту. – Он закашлялся и сплюнул кровью на пол. Гоблины такую трату телесных жидкостей воспринимали как оскорбление. Кровь следовало проглотить. – Мы доказали, что мы – гоблины, а не сидхе, а ты продаешь нас этой бледной немочи! Мы такого не заслужили!

Кураг медленно шагнул вперед, словно каждый его мускул сопротивлялся этому движению. Он жаждал порвать Падуба на клочки, это было написано у него на лице. Мы видели, как он пытается обуздать свой гнев.

Ясень сделал какое-то движение. Я не успела уловить какое, но оно привлекло мое внимание. Ножа он не тронул, но что-то все же сделал.

Дойл вмешался в сцену:

– Кураг, все это будет непросто даже с добровольцами. А уж так...

Кураг повернулся к нам.

– Они слишком молоды, Дойл. Они не помнят, какими мы были. Если бы Падуб понял, чем мы были и чем можем стать снова, он бы к вам помчался со всех ног.

– Большая часть ваших полукровок родилась в последнюю войну?

Кураг кивнул:

– Те, что были старше, в основном мертвы. Полукровки-сидхе долго у нас не заживались, пока мы не стали делать их шлюхами.

– Мы никогда не были шлюхами! – воскликнул Падуб.

Ясень за плечом Курага едва ли не улыбался, но руку держал за спиной. Крида спряталась за троном, и я заметила блеск клинка в ее многочисленных руках – но не в тех, что были со стороны Ясеня. Вытащил ли он нож? Что бы он ни сделал, Криде это не нравилось. Мне – тоже, если честно.

– Довольно, Кураг, – сказала я. – Я никому не собираюсь навязываться. Если Падуб не хочет стать сидхе, так тому и быть.

– Ноя хочу стать сидхе, – произнес Ясень непринужденно, голос вполне подходил к легкой улыбке, которая, впрочем, никак не затрагивала глаз. Этот Ясень был прирожденным политиком. Улыбка стала шире, но при этом погрустнела. – Мы с братом никогда прежде не расходились во мнениях. Но я сидхе стану, и Падуб тоже.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:33 | Сообщение # 10

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Крида подобралась к нему почти настолько, чтобы увидеть, что он прятал за спиной. Ясень переместил руку вперед. Я видела, как застыла Крида. Я чувствовала, как напряглись Дойл и Рис рядом со мной. Рука Ясеня оказалась пуста, но я поспорила бы на что угодно, что миг назад в ней что-то было.

Слегка неверным голосом я выговорила:

– Так приди и стань сидхе, Ясень. Зачем тащить за собой брата, если он не хочет?

– Потому что я хочу, – ответил Ясень, и приятное выражение лица вдруг сменилось высокомерием, которое можно увидеть только у сидхе. О да, Ясень был одним из нас. Он жил среди гоблинов, но он был наш.

Падуб поднялся на ноги, встав так, чтобы между ним и Курагом оставалось большое деревянное кресло. К нам он стоял спиной, и лица его я не видела, зато слышала голос, пропитанный чем-то похожим на страх, а может, каким-то другим сильным чувством, которому я не могла подобрать названия.

– Брат, не поступай с нами так. Нам не нужны сияющие. Мы – гоблины, и лучше ничего не придумать.

Ясень покачал головой:

– Мы вместе прошли через все, Падуб, и дальше тоже пойдем вместе. Я слышал рассказы наших сказителей. Я понял, какими мы были прежде, и мы с тобой вернем гоблинам славу прежних дней. – Он пошел к брату, пройдя мимо Криды, будто ее и не было. Крида рассерженно зашипела на Ясеня, ее клинок блеснул серебром, но она убрала его в ножны, тут же затерявшиеся где-то в пучках ее рук.

Ясень подошел к Падубу и положил руку ему на плечо.

– Я всегда буду держать твою сторону, даже в твоем гневе на царя, но не обрекай нас на гибель, когда мы стоим на пороге такой славы, какую гоблины не видали больше двух тысяч лет.

Из этой речи следовало, что он не позволит Курагу убить Падуба; что царю, если он решит покончить с Падубом, следует ждать удара с двух сторон.

Падуб резко ткнул рукой в нашу сторону, взгляд его буквально сочился ненавистью.

– Они бросили нас подыхать. Как ты сможешь делить с ними постель?

Ясень схватил брата за руку, пальцы вонзились в плоть так глубоко, что это было заметно даже на расстоянии. Он слегка встряхнул Падуба.

– Эти сидхе ничего нам не сделали. Ни один из них нам не мать и не отец.

– Откуда ты знаешь?

– Посмотри на них, Падуб, посмотри глазами, не ослепленными ненавистью! – Он и правда развернул брата к нам; на лице Падуба запечатлелась такая смесь боли и ярости, что смотреть на него было трудно. – Ни у кого из них нет золотых волос и кожи. Они – неблагие сидхе, они нам ничего плохого не сделали.

Казалось, Падуб готов был разрыдаться. Никогда не думала, что могу увидеть плачущего гоблина. То есть Китто я плачущим видела, но это был Китто. Я уже не воспринимала его как гоблина, он был сам по себе, такой как есть. А Падуб, как бы ни был похож на сидхе, для меня оставался гоблином. Генетически он был наполовину сидхе, но по воспитанию и образу мыслей – гоблином. И пока он не убедит меня в обратном, я буду относиться к нему как к гоблину.

– Я не верю, что этот гоблин может сиять, как сидхе, – зло и упрямо заявил Падуб.

– Заставь Китто сиять, Мерри, – сказал Кураг. – Ему нужно доказательство.

– Если ты дашь гарантию, что Китто не станет добычей любого гоблина, кому захочется отведать плоти сидхе, я добьюсь, что он засияет. Без такой гарантии его страх пересилит все.

Китто опять вздрогнул. Он чуть повернул голову, чтобы краем глаза видеть зеркало, но льнул ко мне, как устрица к береговым камням, словно боялся, что прилив оторвет его и унесет в море.

– Нет, – крикнул Падуб, вырываясь из сдерживающих рук брата. – Нет, если дать ему такие гарантии, то все шлюхи потребуют того же! – Он мотнул головой, разметав в стороны светлые волосы.

– Увы, я согласен с Падубом, Мерри. Разрешишь одному, и пойдет лавина.

Я нахмурилась, задумавшись, потом спросила:

– Я его любовница. Это делает меня его покровителем?

Кураг, похоже, растерял все слова. Ясень качнул головой:

– Она не понимает, о чем речь.

Кураг посмотрел на Дойла.

– Мрак, принцесса – сидхе, конечно, но она – не ты и даже не белый рыцарь. Она не так сильна, чтобы драться с каждым гоблином, который захочет полакомиться Китто.

– Она сказала, – зыркнул на нас Падуб. – Она – его покровительница, пусть так и будет.

– Да! – мяукнула Крида. – Я хочу драться с ней первой, когда она придет к нам. Китто будет мой, а если мне для этого придется порезать ее белую плоть, так тем лучше!

Я поняла свою ошибку, но как исправить ее – не знала.

– Мы не поведем принцессу в ваш холм, если там ей придется ночь напролет драться на дуэлях, – сказал Дойл. – Что за телохранители мы были бы, допусти мы такое?

– Падуб прав. Если я избавлю Китто от преследований, то другие такие же пожелают того же. У нас порядки более демократические, чем у сидхе, и голос моего народа для меня значит больше, чем для любого вашего монарха. – Кураг пожал массивными плечами. – Наши порядки хороши для нас, но Мерри – не гоблин. Ночь дуэлей она не выдержит.

– Неужто сидхе такие хрупкие? – съязвил Падуб.

– Не напрашивайся на новую оплеуху, – буркнул Кураг.

– Я – смертная, – объяснила я.

На лице Падуба отразилось удивление, но вслух его высказал Ясень:

– Мы думали, это клевета, распространяемая твоими врагами. Так ты на самом деле смертная?

Я кивнула. Ясень поразился еще больше.

– Значит, ты умрешь, защищая шлюху?

Рис поднялся за моей спиной, и его руки скользнули не только по моим рукам, но и по рукам Китто. Рис уткнулся подбородком мне в макушку, но руки гладили спину маленького мужчины.

– Он под нашей защитой, – сказал Рис. Голос был звонким, чистым и спокойным.

Китто взглянул на него, и я была рада, что в зеркале никто не мог увидеть шок на лице Китто. Рис на него не смотрел, он по-прежнему демонстрировал непроницаемое лицо всем, кто был за зеркалом.

Вот теперь царь гоблинов лишился речи надолго. Наверное, мы все лишились речи.

А, нет, не все.

Крида вспрыгнула на кресло, чтобы обеспечить себе – а может, нам, – лучший обзор.

– Неужто мы привили тебе вкус к гоблинскому мясцу, белый рыцарь?

– Китто – сидхе, – не терпящим возражений тоном объявил Рис. – Так я говорю.

– Да будет так, – сказал Дойл.

В воздухе разнесся звон. Не настоящий звук, не колокол, не звон струны – а отзвук слов, будто обретших вес и эхом отдавшихся по комнате. По лицу Курага было видно, что и он это ощутил. Случилось что-то важное. Что-то судьбоносное. То ли какой-то кусочек пророчества встал на место, то ли, напротив, полностью переменился – так что в этот миг изменились судьбы всего мира. Тяжесть такой перемены можно ощутить, но что именно случилось – никогда не узнаешь, во всяком случае, до тех пор, пока не станет поздно что-либо предпринять. До того, как мы узнаем, что несли в себе эти несколько коротких слов, могут пройти недели или даже годы.

В глубине комнаты, где стоял Кураг, послышался иной звук. Клацанье по полу и как будто шуршание, словно двигалась многоногая гусеница. Мне звук не был знаком, но Китто вдруг побледнел как смерть и обмяк всем телом. Если б я его не держала, он свалился бы на пол. Рис вскочил на колени. Его руки лежали у меня на плечах, и я чувствовала, как сквозь них струится напряжение.

Я хотела спросить, что происходит, но боялась обнаружить нашу слабость перед Курагом. И тут Кураг сам ответил на мой незаданный вопрос.

– Я тебя еще не звал! – Кураг гневался, но в гневе различалась усталая нотка. Как будто гнев был скорее формальным. Кураг словно не надеялся, что гнев чем-то поможет. Я никогда не видела Курага таким... обреченным.

Из-за рамы прозвучал голос. Высокий и шипящий, так что я первым делом подумала о змеях, но в нем присутствовал еще и металлический оттенок, как у Криды, а в родне Криды змеегоблинов не было. Странный голос произнес:

– Ты жже хотел, шштобы я показаласссь, Кураг? Хотел, шштобы принцессса увидела, что не всссе мы так похожжи на сссидхе, как Падуб и Ясссень.

– Да, – сказал Кураг, поворачиваясь к зеркалу. Лицо его было серьезным и строгим. – Помни, Мерри: не все потомки сидхе унаследовали их внешность. Прежде чем заключать договор, посмотри, кого ты возьмешь в свою постель. – Он перевел взгляд на Риса и сказал без всякого поддразнивания: – И не все полукровки – мужчины.

– Не думай даже, Кураг, – сказал Рис голосом, лишенным эмоций, но в этом невыразительном голосе было что-то, от чего я пришла в ужас.

– Она происходит от сидхе, белый рыцарь, и хочет снова разделить с тобой постель.

Клацающе-шуршащий звук стал громче, что-то подползало к нам все ближе.

Китто беспомощно заскулил. Я обняла его крепко-крепко, но он будто ничего не почувствовал – безвольно висел в моих руках, словно полностью ушел в себя.

– Что там такое? – спросила я.

Рис произнес всего одно короткое слово, но произнес с такой ненавистью, что оно резало уши. Он назвал имя в тот самый миг, когда что-то вползло на кресло Курага. Что-то, будто слепленное из обрывков кошмарных снов.

– Сиун.

Китто закричал.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:33 | Сообщение # 11

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 5

Закричал тонко и жалобно, как крольчонок в лапах у кошки. Вырвавшись у меня из рук, Китто на четвереньках шмыгнул по постели и упал с другой ее стороны.

Холод вбежал в комнату с пистолетом в одной руке и мечом в другой, поискал глазами противника и не нашел.

– Что случилось? Что с Китто такое?

– Мой мышшонок не хочет поприветссствовать сссвою хозяйку? Разве ты всссе забыл, чему я тебя научила, Китто? – прошипела тварь из кресла.

Дойл присел рядом с Китто и безуспешно пытался его успокоить. Я слышала его басовое бормотание в промежутках между криками, но когда Китто смог произнести хоть что-то членораздельное, это было только "Нет, нет, нет, нет!". Снова и снова.

Я бы тоже бросилась к Китто, но Рис вцепился мне в плечи. Один взгляд на его лицо – и я поняла, что в помощи нуждался не только Китто. Я не знала, чем могу помочь, но осталась на месте, и Рис, стоя на коленях, прижался к моей спине. Наверное, ему просто нужно было на что-то опереться.

Я отвернулась от гоблинки и подождала, пока мозг освоится с тем, что увидели глаза. На первый взгляд она казалась огромным, мохнатым черным пауком. Пауком размером с крупную немецкую овчарку. Но голова у нее сидела на шее, а не на брюхе, и рот тоже был похож на человеческий: у него имелись губы. Клыки тоже имелись, правда. Длиннющие черные ноги по бокам пузыревидного тела были совершенно паучьими, зато пара торчавших спереди рук – не были. Глаза, казалось, размещались везде, где можно и где нельзя, и все были трехцветными, три кольца разных оттенков синего. Тварь приподнялась, будто устраиваясь в кресле поудобнее, и сквозь шерсть проглянули бледные груди. Самка. Я не могла заставить себя назвать это женщиной.

Даже не думала, что когда-нибудь увижу такого фейри, кто действительно покажется мне ожившим кошмаром. Я дитя Неблагого Двора, мы и есть собрание кошмаров. Но Сиун оказалась кошмаром из кошмаров. Будь в ней чуть больше от человека или, наоборот, чуть больше от паука – и она была бы не так ужасна. Но она была чем-то средним, и впечатление создавалось просто жуткое.

Из странной формы рта, затерявшегося в черной шерсти между россыпями глаз, донеслись звуки:

– Риссс, как ссславно, очень ссславно тебя видеть! Я еще храню у сссебя на полке твой глазсс, в ссстеклянной банке. Навесссти нассс опять. Мне пригодилссся бы второй.

Я почувствовала дрожь Риса – он дрожал всем телом, как на невидимом ветру. Его голос был начисто лишен эмоций, просто опустошен – и звенел от этой пустоты, точно ракушка, выброшенная на берег.

– Если ты не хотел заключить договор с нами, Кураг, тебе следовало просто сказать об этом и не тратить ни свои, ни наши время и силы.

Я погладила руку Риса, все еще сжимавшую мое плечо, но не думаю, что он почувствовал хоть что-то.

– Холод! – позвал Дойл. – Займись Китто.

Холод убрал меч в ножны, пистолет – в кобуру и пошел к Китто. В повседневных мелочах Холод мог и поспорить с Дойлом, но в чрезвычайных ситуациях все стражи повиновались ему беспрекословно. Вековые привычки забываются с трудом.

Шагнув к нам с Рисом, Дойл спросил:

– Чего ты добиваешься, Кураг?

– Я хочу сссмотреть на красссавчика сссидхе! – запротестовала Сиун.

– Заткнись, Сиун! – бросил Кураг через плечо, словно отмахнулся от зануды. К моему удивлению, она и правда заткнулась.

– Я считал, Мерри нужно знать, на что вы ее толкаете. – По его лицу пробежало что-то вроде обычной его ухмылки. – Впрочем, Мрак, в постель с Сиун ляжет не она.

– С ней никто не ляжет, – заявил Рис. Дойл положил руку ему на плечо.

– Не рассчитывайте, что ей снова достанутся Рис или Китто.

– Сам с ней переспишь? – поинтересовался Кураг.

Дойл ответил ему непроницаемым взглядом:

– Твое предложение, Кураг?

– Я соглашаюсь на месяц союза за каждого гоблина, которого вы сделаете сидхе, а вы беретесь удовлетворить каждого гоблина с примесью крови сидхе, который на это решится.

Черные глаза Дойла метнулись к Сиун и снова вернулись к Курагу.

– Почему ты так сопротивляешься, Кураг? Почему ты не хочешь вернуть гоблинами магию?

– Я не сопротивляюсь, напротив – я соглашаюсь! Но на определенных условиях. Я даже дам Мерри ее месяц за каждого гоблина, с кем вы переспите.

Дойл кивнул в сторону Сиун:

– Требовать, чтобы мы спали со всеми, кому заблагорассудится, – это оскорбление.

– Разве она была бы такой, если бы кто-то из вашего народа не изнасиловал ее мать?

– Ее мать не насиловали, – проронил Рис все тем же жутким бесстрастным голосом.

Кураг пропустил его слова мимо ушей, но Дойл переспросил:

– Что ты сказал, Рис?

– Она хвасталась, что ее мать сама изнасиловала какого-то сидхе в последнюю войну. – Руки Риса до боли сжали мне плечи. – Не вешай на нас вину за этот именно кошмар, Кураг. Это гоблины сотворили сами.

По лицу Курага было видно, что он знал правду.

– Ты солгал нам, Кураг, – обвиняюще произнес Дойл.

– Нет, Мрак, я задал вопрос, я не утверждал, что ее мать изнасиловали.

– Очень уж вольно ты обращаешься с правдой, Кураг, – сказала я.

Кураг посмотрел на меня и кивнул:

– Наверное, у сидхе научился.

– А это что, не оскорбление?! – воскликнул Рис.

Дойл поднял ладонь.

– Хватит. Мы или соглашаемся на условия гоблинов, или заканчиваем разговор и остаемся в союзе с ними на следующие два месяца, и только.

– Я дам вам время подумать, – сказал Кураг. Он поднял руку, намереваясь прервать связь.

– Нет, – остановил его Дойл. – Нет, если мы отложим разговор, ты выдумаешь что-нибудь еще. Мы решим сейчас.

Я смотрела на Дойла и не могла разобраться в его чувствах: ни лицо, ни поза не давали никаких подсказок. Это был Мрак, неприступный Мрак, левая рука королевы. Кошмар моего детства. Впрочем, я еще ни разу не видела его на публике таким раздетым. Мрак ее величества всегда был одет от шеи до кончиков пальцев, в любую погоду. Когда-то закатать рукава для него было все равно что раздеться догола – а теперь на нем были плавки из трех веревочек, и все же он оставался все тем же неприступным, непроницаемым, ужасающим Мраком.

– Кто из вас переспит с Сиун? – в лоб спросил Кураг.

– Я, – ответил Дойл.

– Нет! – тут же сказала я.

– Никто из нас к ней не притронется, – процедил Рис.

– Нам нужна эта сделка, Рис, – напомнил Дойл.

Рис мотнул головой.

– Я поклялся, что убью Сиун, как только встречу. Я поклялся на крови.

– На крови? – переспросил Дойл. Рис молча кивнул.

Дойл вздохнул.

– Мы соглашаемся переспать со всеми полукровками-сидхе, какие у вас есть, Кураг, но Сиун придется сперва ответить на вызов Риса.

– А если она его убьет? – спросил Кураг.

– Клятва Риса будет исполнена. Мы не станем мстить.

– Решено, – сказал Кураг.

– А когда я убью Риссса, – прошипела Сиун, – я при-мусссь за его подссстилку, за моего сссладкого Китто. Я поеду на нем, пока он не засссияет подо мной! – Она уставила на Риса десятки глаз, трехцветных прекрасных глаз, будто принадлежащих кому-то другому: кольца небесно-голубого, василькового и фиолетового цветов. – Этот для меня не засссиял... Есссли бы ты засссветилссся подо мной, я бы оссставила тебе глазсс.

– Я сказал это тебе тогда и повторю сейчас. Влезть на меня ты смогла, но заставить меня получать удовольствие – нет. Ты – дрянная подстилка.

Она взметнулась с кресла и заполнила собой зеркало – словно вдруг увеличилась в размерах. Все жуткие конечности – и паучьи ноги, и человечьи руки, и уродливый рот, – все тянулось к нам. Она царапала стекло когтями и визжала:

– Я убью, тебя, Риссс, и принцессса не ссспасссет Китто! Он будет мой, мой и будет сссветитьссся для меня!

Китто крикнул, и мы все повернулись к нему. Бледный, с огромными синющими глазами, он вытянул вперед правую руку и выкрикнул:

– Не-е-ет!

Рис успел столкнуть меня на пол и упасть следом за долю секунды до того, как чары прошили воздух над нашими головами. Стекло будто расплавилось, и Сиун провалилась в него. Голова, рука... Второй рукой она безуспешно пыталась за что-нибудь удержаться.

Китто выставил вперед обе руки, словно пытаясь ее отстранить, и закричал опять, на этот раз без слов, тонким от ужаса голосом.

Рис прижал меня к ковру, накрыв своим телом. Я слышала еще крики, и не только Китто. Потом Дойл произнес несколько растерянно:

– Отпусти принцессу, Рис.

Рис поднялся на колени, оглядел комнату и замер, уставившись в зеркало. Дойл помог мне встать.

Холод держал Китто на руках, укачивая его, как ребенка. Я повернулась в сторону, куда глядел Рис.

Сиун больше не проваливалась сквозь зеркало. Половина длинных черных ног торчала с нашей стороны стекла, половина – осталась на стороне Курага. Одна рука протянулась к нам, а вторая колотила по стеклу с обратной его стороны, но никак не могла разбить. Сиун не слишком громко, но безостановочно сыпала проклятиями. Она пыталась высвободиться, груди мелькали белым на солнечном свету – но ей не удавалось. Она влипла накрепко. Была бы она смертной, она бы уже умерла, а так – это даже не особенно повлияло на ее самочувствие. Она просто была обездвижена.

Дойл осторожно, чтобы дергающиеся конечности Сиун не задели его, подошел к зеркалу.

– Похоже, оно опять затвердело.

– Да... Ну и дела! – сказал с той стороны стекла Кураг.

– Согласен, – откликнулся Дойл.

– Сделать что-то можно? – спросил Кураг.

Дойл взглянул на Китто, близкого к обмороку.

– Эти чары создал Китто. Он мог бы обратить их вспять, если бы знал как. Больше никто из нас этого сделать не сможет.

– Но что, во имя рогов Консорта, натворил Китто? – Кураг наклонился к зеркалу, рассматривая его, но стараясь ни в коем случае не коснуться поверхности стекла.

– Кое-кто из сидхе может пройти сквозь зеркало, и большинство умеют переговариваться с их помощью. Впрочем, мне не доводилось слышать, чтобы кто-то прошел на столь далекое расстояние. – Дойл изучал стекло и застрявшую в нем гоблинку с видом университетского профессора, столкнувшегося с интересной проблемой.

– Китто может вернуть все на место?

– Холод, – позвал Дойл, – спроси у Китто, может ли он освободить ее и отослать обратно?

Холод тихонько заговорил с маленьким мужчиной. Китто неистово замотал головой, цепляясь за Холода с силой отчаяния.

– Он боится, что она попадет сюда, если он снова откроет зеркало.

– А вы просто толкните ее назад, – предложил Кураг.

– Он говорит, пусть она торчит в зеркале, пока не сгниет, – передал Холод.

– Она не сгниет. – Кураг снова обратился к Дойлу: – Она бессмертная, Мрак, она не умрет. – Кураг хлопнул по стеклу. – Это ее не убьет.

– Ох, ну нельзя же ей оставаться вот так, – сказала я. Я не знала, что мы можем сделать, но и оставить все как есть – это не выход.

– Вообще-то можно, Мередит, – заметил Дойл. Я качнула головой.

– Я понимаю, что это возможно, Дойл. Я хочу сказать, это неприемлемо. Я не хочу, чтобы она торчала из зеркала в моей спальне, будто кабанья или там оленья голова, только еще и живая.

– Ясно. – Он оценивающе посмотрел на гоблинку. – Я попробую что-то придумать, но если честно, простого выхода я не вижу.

– А если разбить стекло? – спросил Кураг.

– Скорее всего ее разрежет на куски.

– Ну, от этого она не умрет, – сказал царь гоблинов.

– Нет! Только не разбивайте! – завопила Сиун.

Никто не обратил на нее внимания.

– Но может случиться, что половина останется на вашей стороне, и половина – на нашей, – продолжал размышлять Дойл. – Гоблины могут залечить такие серьезные повреждения?

Кураг нахмурился:

– Убить-то ее это не убьет...

– Но сможет ли она срастись воедино или так и останется рассеченной на куски?

Сиун принялась вырываться с новой силой.

– Не разбивайте зеркало, мать вашу!!

Я ее вполне могла понять, но проблема даже среди фейри была настолько необычной, что не укладывалась в мозгах. То, что она так застряла, – даже страшным не казалось, это просто не удавалось осознать.

– Ну, если зеркало не разбивать, то будь я проклят, если знаю, что делать, – сказал Кураг.

Падуб подошел к зеркалу и потрогал Сиун в том месте, где ее тело входило в стекло. Он не причинил ей боли, но она заорала, будто он ее ударил. Падуб почти испуганно проговорил:

– Это сделал Китто, я видел. Я почувствовал, как магия пронеслась сквозь меня всепроникающим ветром. – Он обвел руками по линии, где тело Сиун соприкасалось со стеклом.

– Не трожь меня! – крикнула она.

Падуб посмотрел на нас.

– Я согласен с желанием моего брата. Я пойду к принцессе, если у нас есть шанс получить такую силу. – Он еще раз посмотрел на зеркало с застрявшей в нем Сиун и взглянул на меня. – Мы придем к тебе, принцесса. – В его взгляде читалось вожделение, но не плотское вожделение – а вожделение силы. Это желание не такое горячее, зато приводит оно к весьма горячим последствиям, к опасным последствиям.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:34 | Сообщение # 12

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
– Увидимся на пиру, Падуб, – сказала я. Сказать, что я буду рада его видеть, значило бы солгать.

– Мы оба увидимся там с тобой, – добавил Ясень.

– Уточним еще раз, Кураг, – сказала я. – Месяц союза за каждого гоблина, которого мы превратим в сидхе.

– Согласен, – ответил он.

– И вот еще что уточним, – добавил Дойл. – Ввести сидхе в силу можно и другими способами, не только сексом.

– Схваткой до крови, хочешь сказать?

– Да, а еще участием в великой охоте или священном поиске.

– Не бывает уже тех охот, Мрак, и никто не уходит в священный поиск. В мире нет волшебства ни для того, ни для другого.

– Не стану спорить, Кураг, но я не хотел бы отвергать эти возможности.

– Можете делать сидхе из моих гоблинов, как будет вам удобно – если только это не будет стоить им жизни. Сказать правду, Падуб не единственный, кто не желает спать с сидхе. – Тут Кураг усмехнулся бледным подобием обычной ухмылки. – На наш вкус, у вас маловато частей тела.

– Ох, Кураг, старый льстец! – улыбнулась я.

– Я хочу, чтобы одно было совершенно ясно, – сказал Ясень. – Для меня и моего брата ритуалом будет секс с принцессой Мередит и ничто другое.

– Но почему, брат?! – воскликнул Падуб. Ясень встряхнул головой, разметав по плечам светлые волосы.

– Я так хочу. – Он посмотрел на брата, и между ними что-то пробежало, какой-то намек, который я не могла разгадать. – Я лягу с ней, Падуб, а куда я, туда и ты.

– Мне это не нравится.

– Ну и не надо. Все равно сделай.

Падуб едва заметно кивнул. Ясень улыбнулся нам:

– Увидимся на пиру, принцесса.

– Хорошо, – кивнула я.

– А я?! Что будет со мной? – Сиун уже почти стонала.

Я пожала плечами.

– Я не знаю, что с тобой делать.

– И я, – присоединился Кураг.

– Я знаю. – Рис подошел к Сиун. Она хлестнула по нему шипастой ногой. Он отпрыгнул подальше и рассмеялся. Странным смехом – красивым и неприятным одновременно.

– Что же? – спросил Дойл.

– Я требую с Сиун цену моей крови здесь и сейчас.

– Если ты ее убьешь, она все равно не высвободится из зеркала, – сказал Дойл.

– Высвободится, – уверенно сказал Рис. Он стоял точно за пределами досягаемости ее руки и брыкающихся ног. – Я видел, как такое сделали намеренно, чтобы поймать врага в ловушку. Как только он умер, зеркало снова стало целым, а половинки тела остались по разные его стороны.

Сиун в панике забилась о стекло, шипастые ноги оставляли глубокие белые царапины в полированной древесине рамы.

– Нет! – закричала она.

– Когда мы виделись в последний раз, связанным и беспомощным был я. Не думаю, что тебе такое положение нравится больше, чем нравилось мне.

Она рванулась в его сторону, одна из ног так хлестнула по раме, что черная шпора на голени вонзилась в дерево, и Сиун с трудом ее выдернула.

– Спокойней, спокойней, милочка, – посоветовал Рис.

– Будь ты проклят!

– Если она проклянет кого-то из нас, – сказал Дойл, – мы наложим проклятие на гоблинов. Сидхе теперь не так сильны, как раньше, и все же не советую тебе идти на такой риск, Кураг.

– Если она ругнется еще раз, отрубите ее неблагодарную башку! – сказал Кураг.

В криках Сиун звучали скорее ярость и разочарование, чем страх. Вряд ли она по-настоящему боялась умереть. И у нее были на то основания. Убить бессмертного фейри не так уж легко. Обычно для этого требуется пропасть магии с использованием смертной крови или особое оружие. У нас не было ни того, ни другого.

Рис отступил на шаг от бьющейся Сиун и повернулся к Китто.

– Холод, дай Китто твой короткий меч.

Холод посмотрел на Дойла. Китто даже не повернул головы.

– Что ты задумал, Рис? – спросил Дойл.

Рис подошел к Холоду и Китто, присел на колени, чтобы глаза оказались на одном уровне с глазами маленького мужчины, и стал гладить Китто по волосам, пока тот не повернулся к нему.

– Я попал ей в лапы всего на несколько часов, Китто. Я вообразить боюсь, каково принадлежать ей месяцами.

Хрипло, но отчетливо Китто произнес:

– Годами.

Рис взял в ладони лицо Китто и прижался лбом к его лбу. Он что-то зашептал, и я перестала разбирать слова, но интонации были слышны: убеждающие, сочувствующие, настаивающие.

– Не надо, Рис, не требуй, – сказал Холод.

Рис взглянул в глаза Холоду:

– Есть лишь один способ справиться со своим страхом – это встретиться с ним и одолеть. Мы пойдем в этот бой вместе, Холод, он и я.

Китто кивнул, не поднимая головы из ладоней Риса.

– Дай ему короткий меч, Холод, или мне придется пойти за другим. – В лице Риса появилось что-то командное, сила, которая прежде не чувствовалась. Холод это уловил. Он пересадил Китто на кровать, встал и добыл из-под пиджака меч немногим длиннее большого ножа. В руках Холода он казался слишком коротким. Страж подал его Китто рукояткой вперед.

Китто нерешительно протянул к нему руку. Стражи учили его обращаться с оружием. Кое-что он умел и раньше, но тактика гоблинов строилась в основном в расчете на физическую силу и массу тела. Для Китто она вряд ли подходила. Он учился нужным приемам, но практики ему не хватало, и он еще не обрел уверенности в себе.

Он взялся за рукоять обеими руками – для них вполне хватило места – и настороженно глядел на клинок, словно тот мог вывернуться из рук и укусить его.

Рис наклонился и выудил из-под кровати меч в ножнах. Тайники с оружием имелись у нас на всякий случай по всему дому. Но для Китто, видимо, под кроватью подходящего оружия не было.

Рис обошел кровать, полуведя-полуподталкивая Китто за плечи. Едва отойдя от кровати, Китто попятился обратно, меч чуть не выпал у него из рук.

Сиун завизжала:

– Кураг, мой царь, спаси меня от них!

– Вспомнила, что я твой царь, Сиун? Ну, теперь это тебе не поможет.

– Спаси меня, Кураг, спаси! Неужто ты ссстанешь просссто сссмотреть, как сссидхе убьют твоего гоблина?! – Она с мольбой протянула к нему белую руку, ту, что оставалась на его стороне зеркала.

Кураг вздохнул.

– Могу ли я предложить тебе что-нибудь взамен, белый рыцарь? Выкуп за ее жизнь?

– Почему за мою жизнь, Кураг?! – крикнула Сиун. – Они меня только разрезать могут, но не убить!

– Она права, белый рыцарь. Ты не сможешь убить ее, она бессмертна.

Китто замер как вкопанный, отказываясь отходить от кровати. Если Рис хочет, чтобы он приблизился к Сиун на длину меча, ему придется сгрести Китто в охапку и последние несколько футов нести.

Рис оставил его в покое и шагнул к зеркалу, остановившись как раз за пределами досягаемости для Сиун. Он с отстраненным видом смотрел на гоблинку, будто припоминая что-то.

– На этот счет не беспокойся, Кураг, – сказал он.

– Назови подходящий выкуп, белый рыцарь, и я постараюсь заплатить. Есть же что-нибудь, что ты хотел бы получить? – Кураг подошел вплотную к Сиун и ободряюще погладил ее мохнатую спину.

– Я хочу ее смерти, Кураг, – ответил Рис.

Лицо Курага отразило одновременно и удовольствие, и тревогу, словно он опасался перегнуть палку. Он вкрадчиво произнес:

– А как насчет одного из мужчин-гоблинов, наслаждавшихся твоим обществом? Такая замена тебя не устроит? – Он попытался сделать каменное лицо, но в оранжево-желтых глазах горел лукавый огонек. Он наслаждался неловким положением Риса. Не думаю, что зрелище насилия над Рисом возбуждало его сексуально, но насилие как таковое, зрелище унижения сильного – о да, это Курагу очень нравилось!

Рис почернел от надвигающегося гнева, но тут же справился с собой. Он задумчиво глянул на Курага:

– Ты предлагаешь кого-то конкретного?

Теперь задумался Кураг.

– А ты помнишь кого-то по имени? – Он ухмыльнулся почти по-прежнему.

– Почти все предпочитали представиться. Имя Сиун я запомнил.

Кураг кивнул и опять погрустнел, словно ему хотелось бы забрать какие-то из своих слов обратно. Среди тех, кто измывался над Рисом, наверняка были гоблины, которых Кураг ненавидел или считал угрозой себе. В этом и была загвоздка. Для царя гоблинов признать, что кто-то представляет для него угрозу, – не так легко, а может быть, и опасно. Гоблины не подсылают друг к другу убийц. Это считается трусостью. Царя, который убивает чужими руками, гоблины могут и казнить. Но если Рис пожелает смерти его врага в качестве выкупа – руки Курага останутся чисты. Вот только назвать нужное ему имя Кураг не мог, это было бы плохо принято. И Кураг переложил все на Риса.

– Так назови кого-нибудь, белый рыцарь!

Рис качнул головой.

– Если ты хочешь, чтобы я назвал имя гоблина, которого я больше всего жажду убить, так это будет Сиун. – Он подкрепил свои слова жестом в ее сторону. – Ничья другая смерть меня не удовлетворит.

– А если царь гоблинов предложит заменить ей смерть на другую участь? – спросил Дойл.

Кураг посмотрел на Дойла, но взгляд Риса не отрывался от Сиун.

– А что бы тебя устроило, Мрак?

Дойл позволил себе едва заметную улыбку.

– А что ты предложишь?

Рис снова качнул головой, и я догадалась, что он скажет, еще раньше, чем услышала слова.

– Нет, Дойл. Я хочу ее смерти. Торговаться я не стану. – Он спокойно встретил недовольный взгляд Дойла. – Прости, но политика того не стоит. Я не откажусь от возможности ее убить из-за политических выгод.

– Даже если это даст Мередит важные преимущества?

Рис помрачнел и все же сделал отрицательный жест.

– Нет. – Он взглянул на меня, почти забытую за их переговорами. – Прости, Мерри, но я не откажусь от ее смерти. – Рис снова повернулся к Дойлу: – Поверь, мертвая Сиун для нас много лучше, чем Сиун живая.

Дойл махнул рукой:

– Как хочешь.

Рис протянул руку застывшему у кровати Китто:

– Давай покончим с этим.

Китто замотал головой.

– Не могу...

– Можешь, – сказал Рис и поманил его. – Идем.

Дойл протянул мне руку:

– Мередит, давай уберемся подальше с линии... огня. – На последнем слове он помедлил, словно подыскивал определение.

Я подошла к нему, осторожно пробравшись между Китто с его мечом и Рисом.

Рис обнажил меч и бросил ножны Дойлу; Мрак поймал их не глядя, одной рукой. Та ладонь, которой он держал меня за руку, была самую чуточку влажной. Дойл был встревожен. Чем?

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:34 | Сообщение # 13

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Я чего-то не знала. Не знала, что здесь такого опасного, – но если Дойл из-за этого дергался, то мне, наверное, надо было знать. Я принцесса и – предполагается – когда-нибудь стану ими править, но как случалось слишком часто, дело выходило за рамки моей осведомленности. Если б я не касалась руки Дойла, я бы и не заподозрила, что он встревожен. А значит, гоблины и подавно ничего не подозревают. Пусть так и остается.

Рис занес длинный серебряный клинок для размашистого удара сверху вниз. Сиун взмолилась:

– Царь, мой царь, спаси меня!

– Когда-то я предложил тебе секс с ним и его плоть, Сиун. Я не велел тебе его уродовать. – Кураг в последний раз погладил мохнатую спину и отступил назад. – Можешь убить сидхе – убей, но не издевайся над ними, если потом оставляешь их жить, – потому что они не забудут и не простят.

Кураг глянул на Риса.

– Она твоя. – Он не был рад этому обстоятельству, но и не особенно горевал. Не думаю, что Сиун была как-то ему дорога. Он пытался выручить ее только как одну из подданных, не больше.

Сиун попыталась было просить пощады у Риса, но, протянув к нему руку, она выгнулась вверх и открыла груди. Никогда и ни за что я не хотела бы нарваться на взгляд, которым ответил ей Рис.

– Помнишь, что ты заставляла меня с ними делать? – спросил он голосом, способным поджечь стены.

– Нет, – сказала она, и протянула к нему жуткую руку, и открыла жуткий рот, и взмолилась о пощаде.

– А я помню, – выронил Рис, и клинок мелькнул молнией. Спина под мечом хрустнула, как пластик, и я поняла, что скелет Сиун, каким бы он ни был, явно отличался от скелета сидхе. Но кровь у нее все же была красная.

Рис рубил гоблинку будто дерево, но дерево дать сдачи не может, а вот гоблин... Черная нога со шпорами размером с хороший кинжал прорезала халат Риса и задела кожу. Второй удар распорол ему бок, и страж остановился, зажав рану рукой.

Китто подскочил и ударил пока еще чистым серебряным клинком по ноге раньше, чем она успела еще раз достать Риса. Он отсек ногу одним ударом, она отлетела на ковер. Дойл отставил меня подальше, и я охотно подчинилась.

Холод шагнул вперед – наверное, чтобы присоединиться к схватке. Дойл преградил ему дорогу ножнами от меча Риса. Он дважды качнул головой, и Холод остался стоять с нами, схватившись рукой за запястье другой руки, словно иначе не мог удержать себя от желания помочь Рису и Китто.

Китто безумно, пронзительно кричал. Это был, наверное, боевой клич, но клич проклятых, отверженных и искалеченных, восставших против господ. У меня от него волосы поднялись дыбом; я прижалась к Дойлу. Страж молча меня обнял, не отрывая глаз от схватки.

Рис шагнул в сторону и прислонился к стене, занявшись своей раной; с меча капала кровь. Халат спереди промок от крови Сиун и его собственной. Кровавые брызги алели на его щеках и волосах. Усталым он не выглядел, он просто прекратил бой. Может, рана оказалась серьезной?

Китто нападал на гоблинку один – колол, рубил и резал, отсекая от нее по кусочку. Она пыталась защитить голову, пригнув ее под грудь совершенно нечеловеческим образом, – но Китто рассек череп, взметнув фонтаном мозги и кровь. И все же она оставалась жива.

Китто был покрыт кровью и ошметками плоти с ног до головы. Глаза казались невероятно синими, они горели синим огнем на кровавой маске, в которую превратилось лицо.

Рис не отходил от стены. Он наверняка был слишком сильно ранен. Я шагнула к нему, но Дойл меня удержал, качнув головой.

– Тогда нам надо помочь Китто, – сказала я.

Дойл еще раз качнул головой, всем лицом выразив запрет. Я схватила его за руку:

– Почему?

Китто сражался с вооруженными кинжалами-шпорами ногами, которые били и хлестали по нему, даже отрезанные от тела. Гоблинка была по-прежнему опасна.

В первый раз я пожалела, что Дойл стоит без рубашки – я бы сейчас хорошенько его встряхнула за ворот.

– Она его искалечит!

Дойл заключил меня в объятия, и это меня только возмутило.

– Пусти меня!

Он наклонился и прошептал мне прямо на ухо:

– Это должен сделать Китто, Мерри. Не мешай ему.

Я ничего не понимала. Убить ее клялся Рис, не Китто. Я взглянула на Риса – он стоял в бездействии и смотрел на Китто. И тут я вспомнила. Когда неожиданно для всех проявилась моя первая рука власти, Дойл вынудил меня убить ту злосчастную каргу, которую я превратила в кровавый комок живой плоти. Так действует рука плоти: она выворачивает тело или его часть наизнанку – ногу, руку, все тело. Дойл предложил мне выбор: либо убить ее, либо так и бросить, бессмертным комком исковерканной плоти. Она бы так и жила вечно. Кровь покрыла меня тогда с ног до головы, хоть я и рубила каргу мечом, способным отнять жизнь у бессмертного существа. Кровь пропитала мою одежду вплоть до нижнего белья. А когда все кончилось, Дойл рассказал мне, что нужно покрыть себя кровью в сражении после того, как впервые проявится рука власти, – это своего рода кровавая жертва, она нужна для того, чтобы сила осталась с тобой навсегда. Я возненавидела его тогда за то, что он заставил меня сделать. Я ненавидела сейчас и его, и Риса – за то, что они то же самое проделывали с Китто.

Китто вопил, пока у него не сорвался голос. Он рубил гоблинку, пока руки не перестали подниматься, потом упал на колени на пропитанный кровью ковер, хватая воздух ртом так громко, что почти заглушал тонкий писк, издаваемый Сиун.

Рис посмотрел на Дойла, и тот кивнул. Рис оторвался от стены и, по широкой дуге обогнув то, что осталось от гоблинки, подошел к Китто. Он встал на колени прямо в кровь и обнял Китто. Мне стало интересно, шепнул ли он Китто те же ритуальные слова, которые в свое время сказал мне Дойл.

Рис поднялся на ноги, отсалютовал Китто собственным окровавленным мечом и повернулся к Сиун.

– Вы ее в кашу изрубили, – сказал Кураг, – но убить вы ее не убьете.

Рис держал меч в опущенной руке. Другую руку он протянул к торчавшему из зеркала обрубку, коснулся одним пальцем мохнатой спины и чистым, звенящим голосом произнес всего одно слово.

– Умри, – сказал он.

И тело перестало двигаться. Отрубленные конечности замерли на полу. Рис будто нажал на кнопку. "Умри", – сказал он, и она умерла.

Дойл присвистнул, а я на несколько секунд перестала дышать. Сидхе не могут убивать прикосновением и словом. Наша магия так не действует!

– Благослови нас Консорт, – прошептал Холод.

Молодые гоблины приглушенно сыпали проклятиями, но голос Курага, когда он наконец заговорил, прозвучал устало:

– В последний раз я видел это еще до нашей последней великой войны, белый рыцарь.

Рис в заляпанном кровью махровом халате взглянул на царя и сказал:

– А почему, ты полагаешь, гоблины ее едва не выиграли?

Его лицо, его поза были для меня совершенно непривычными. Он как будто стал занимать больше места, чем мог физически; он показался вдруг выше потолка комнаты, на миг заполнил собой все окружающее пространство. Сам воздух будто стал магией Риса.

Но этот миг прошел, и я снова смогла дышать – и воздух был сладок и прохладен, много лучше, чем мгновением раньше. Я прислонилась к Дойлу, мне нужна была поддержка. Минуту назад я злилась на него за то, что он оставил Китто в бою одного, – теперь я льнула к нему. Наверное, мне нужно было прильнуть хоть к кому-то. Мне было необходимо прикосновение чьих-то рук, чья-то близость.

Как только Сиун умерла, ее тело распалось на две половины – по обе стороны зеркала. Стекло снова стало целым. Гоблины согласились на все наши условия. Рис очистил зеркало от изображения и повернулся к нам. Его халат стал больше красным, чем белым. Брызги крови, попавшие на кожу и волосы, казалось, светились изнутри. Сияющие брызги исчезали на глазах, словно кожа их впитывала, пока страж не оказался незапятнанно-чистым, если не считать окровавленного халата. Он стоял прямо и гордо, а цвета в голубой радужке крутились бешеным вихрем.

Дойл отсалютовал ему ножнами, а Холод – собственным длинным мечом. Они оба прижали оружие ко лбу, и Дойл торжественно сказал:

– Здравствуй, Кромм Круах, сразивший Тигернмаса, Повелителя Смерти, за его гордыню и за многочисленные преступления.

Рис поднял окровавленный меч в ответном салюте.

– Недурно вернуться обратно. – Серьезное, почти торжественное лицо преобразилось в обычную ухмыляющуюся мину. – От крови растет трава, ура, ура, ура!

– Я всегда считал, что трава растет от любви.

Мы все повернулись к возникшему на пороге Галену. Все, кроме Китто, который, похоже, был совершенно потрясен кровавыми последствиями его пробудившейся магии.

Гален шагнул в комнату и тут же прислонился к стене. Высокий и потрясающе красивый, от коротких светло-зеленых кудрей – с единственной сохраненной тонкой косичкой, болтавшейся за его плечами как запоздалая мысль, – до широких плеч, тонкой талии и длинных ног в свободных кремовых брюках. Белая рубашка с открытым воротом подчеркивала зеленоватый оттенок его кожи, так что он вполне походил на бога плодородия, которым непременно был бы, родись лет на семьсот раньше. Обут он был в коричневые мокасины на босу ногу. Гален скрестил руки на груди, улыбка зажгла огнем глаза цвета летней травы. Глаза светились не магией, просто весельем и доброжелательностью – весельем Галена. Он казался прохладным, терпким и приятным, словно прозрачно-зеленый напиток, способный утолить любую жажду.

Я подошла к нему, частью в надежде подарить и получить поцелуй, а частью потому, что мне было трудно находиться в одном помещении с Галеном и не касаться его. Прикасаться к нему – все равно что дышать; я так к этому привыкла, что забыла, как без него обходиться – и остаться жить... То, что мы были любовниками уже месяц и я только что утратила надежду немедленно завести общего ребенка, – в одно и то же время причиняло мне боль и приносило некоторое облегчение. Я любила Галена, любила лет с двенадцати. К несчастью, теперь, когда я выросла, я наконец поняла то, что пытался когда-то объяснить мне мой отец. Гален силен, храбр, весел, он мне друг и любит меня, но найти более наивного в политике сидхе было бы трудно. Гален на троне очень быстро стал бы мертвым Галеном. Моего отца убили, когда я была совсем юной. Мне казалось, я не переживу смерти кого-то еще из моего окружения, и особенно – Галена. Так что в душе я хотела, чтобы он все время оставался рядом со мной, был моим любовником, моим мужем – только не королем. Но моим королем станет тот, от кого я забеременею. Нет ребенка – нет свадьбы; так заведено у знати сидхе.

Я обняла Галена, забралась руками под пиджак, туда, где тепло его тела пульсировало под моими ладонями даже сквозь рубашку. Уткнулась лицом ему в грудь, и он крепко обнял меня. Я прятала лицо от его взгляда, потому что в последнее время мне все реже удавалось вовремя убрать тревогу из глаз. Гален был политически безнадежен, но мое настроение он читал лучше большинства других – а я не хотела пока объяснять ему эту сторону нашей жизни.

Его голос зарокотал в груди под моим ухом.

– Мэви вернулась со встречи с руководителями студии. Рыдает в своей комнате.

– Надо думать, встреча прошла не слишком удачно, – сделал вывод Дойл.

– На студии недовольны ее беременностью. На публике они изображают восторг, а за закрытыми дверями дают волю раздражению. Как она станет сниматься в фильме с весьма откровенными сценами, если к тому времени будет на третьем-четвертом месяце?

Я отодвинулась и заглянула ему в глаза:

– Ты это серьезно? После всех денег, что они на ней заработали за несколько десятков лет, они не могут ей простить один фильм?

Гален пожал плечами, не разжимая объятий.

– Таковы факты, а объяснений не у меня надо требовать. – Он нахмурился, лицо помрачнело. – Не будь ее муж мертв... Я имею в виду, они почти вслух намекали, что она могла бы забеременеть как-нибудь в другой раз.

Я вытаращила глаза:

– Аборт?!

– Это слово не произносилось, но висело в воздухе. – Он вздрогнул и прижал меня крепче, так что я не могла уже смотреть ему в лицо. – Когда Мэви напомнила им, что ее муж умер меньше месяца назад и это ее единственный шанс родить их ребенка, они извинились. Они заявили, что и в мыслях не имели намекать на что-то подобное. Они смотрели ей в глаза и врали. – Он поцеловал меня в лоб. – Как они могут так с ней поступать? Я думал, она – их звезда.

Я прижалась к нему плотнее, будто могла так стереть боль из его глаз.

– Пока болел ее муж, Мэви отказалась от двух ролей. Наверное, они хотят поскорее вернуть в стойло свою дойную коровку.

– Понять не могу, как можно так себя вести, как они вели себя с Мэви. Какие б ни были соображения и резоны... Ни слова прямо, одни намеки, и взгляды, и пожатия плечами – а в конце откровенная ложь. – Он снова вздрогнул. – Не понимаю.

Вот в том-то и была проблема. Гален действительно не понимал, как можно так лицемерить. Чтобы выжить у верхушки власти, какой угодно власти, надо первым делом осознать, что все вокруг лгут, все притворяются и что друзей у тебя нет. Парадокс в том, что вообще-то лгут не все, что кто-то искренен и кто-то по-настоящему тебе друг. Трудность в том, что одна улыбка похожа на другую, и по пожатию рук искренность не определишь, а когда ты окружен прожженными лжецами, как можно отличить правду от лжи, друга от врага? Так что надо обращаться со всеми по-деловому, вежливо, кивать и улыбаться, быть дружелюбным, но никого не впускать в сердце. Нет верного способа определить, кто на твоей стороне. Галену это понять не удавалось. Мне нужен был кто-то, кто понять мог.

Я чуть повернула голову и посмотрела на Дойла. Холодный и темный, он приводил на ум не напиток, который мог бы утолить мою жажду, а скорее оружие, которым я могла бы защитить все, что люблю.

Я прижималась к Галену, а смотрела на Дойла, и на нас троих смотрел Холод. Холод, к которому я впервые в жизни начинала чувствовать настоящую любовь. Холод, который наконец понял, что ему следует ревновать к Галену, а к Дой-лу он ревновал с самого начала. Волшебным существам людская ревность вроде бы не знакома, но, глядя в серые глаза Холода, я заподозрила, что у сидхе много больше общего с людьми, чем принято считать.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:44 | Сообщение # 14

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 6

Золотая богиня Голливуда свернулась клубком на атласном покрывале громадной круглой кровати. Кровати, которую она больше двадцати лет делила с покойным Гордоном Ридом. Как-то раз я предложила ей перебраться в другую спальню, может, ей будет тогда немного легче, – но она наградила меня таким взглядом, что я больше на эту тему и не заикалась.

Пиджак цвета пижмы валялся на полу. Туфли – из такой мягкой кожи, что она будто дышала, – Мэви расшвыряла в стороны. На звезде оставались костюмные брюки и медного цвета жилетка на голое тело. Ленту в тон жилета она с волос сорвала и тоже бросила. Перепутанные волосы свесились с края кровати. Ее шевелюра сохраняла цвет топленого масла, а значит, даже в таких расстроенных чувствах она продолжала удерживать гламор. Гламор, который сотню лет помогал ей, изгнаннице из волшебной страны, жить среди людей неузнанной. Полвека из этой сотни лет она была золотой богиней Голливуда. И бог весть сколько веков до того – богиней Конхенн.

За закрытой дверью спальни рыдала и ломала руки ее личная помощница – Мэви ее вышвырнула вон. Никка стоял в карауле у двери. У Никки длинные каштановые волосы, коричневая кожа и карие глаза. Из моих стражей он кажется больше всего похожим на людей – пока не увидишь на его спине рисунок крыльев бабочки, похожий на искуснейшую татуировку. Никка с этим рисунком родился. Вообще-то он мог родиться и с настоящими крыльями. Никка извинился, что не пойдет со мной, но Мэви цеплялась за него чуточку слишком сильно. Не то чтобы она ему навязывалась, но, наверное, была бы не против, если б навязался он. Никка счел, что осторожность – лучшая добродетель воина. Я с ним согласилась.

Мэви была когда-то богиней любви и весны. Она и сейчас очень даже могла включить очарование на полную катушку. "Очарование" в древнем смысле слова – чары, магию. Ее роскошная кровать пустовала впервые за десятилетия. Мэви оставалась в одиночестве, а ведь она была воплощением весны, расцветающей после долгой зимы жизни. С собственной натурой справляться можно, но нелегко – особенно если ты выведен из равновесия. Мэви была сейчас очень далека от равновесия.

По спальне разносились ее тихие рыдания. Я пошла к ней босиком. Свой соблазнительный халатик я затянула потуже, но переодеться не успела. Дойл с Рисом остались переодеваться и присматривать за Китто, так что при мне был Холод, но он застыл у двери и не подойдет к кровати, если я не прикажу. Заигрывания Мэви были ему побоку. Он хранил вынужденное целомудрие что-то в районе восьми сотен лет и справлялся с этим, пресекая все игры на корню. Он полностью соответствовал своему имени – холодный, заиндевевший, ледяной.

Гален тоже стал у двери, но по стойке "вольно", на лице – улыбка. Если Мэви и делала ему изящные авансы, то он об этом не говорил. То ли она бросилась на Никку, когда они остались наедине в этой спальне, то ли Гален не нашел в ее поведении чего-то особенного. Вообще-то он был прав. А паника Никки, если подумать, – странновата.

Я оказалась у постели, не успев додумать эту мысль до конца, и тихо позвала:

– Мэви...

Реакции не последовало, даже когда я дважды повторила ее имя. Я дотронулась до ее плеча, и рыдания стали громче, плечи затряслись, все тело вздрагивало.

Я склонилась к ней, обняла, прижалась щекой к шелковым волосам.

– Все хорошо, Мэви, все хорошо.

Она резко повернулась – я едва успела отдернуться. Гламор ее ослабел, потому что глаза были не голубыми очами, смотревшими с экранов кино, а сияюще-трехцветными, настоящими. Широкое внешнее кольцо радужки – глубокого синего цвета, а два внутренних – тонкие, одно как расплавленная медь, второе – жидкое золото. Но самой необычной чертой были штрихи золота и меди, прорезавшие всю радужку крошечными разрядами молний. Глаза ее хранили поцелуй молнии. Будто сама Богиня пожелала, чтобы у Мэви были самые прекрасные в мире глаза.

Я застыла на миг у края постели, забывшись от восторга при виде ее глаз. Заплаканное лицо Мэви казалось совершенно несчастным, на грани отчаяния. Неужели она потеряла контроль над собственным гламором? Случайно или нет ее глаза приняли такой вид?

Она схватила меня за руку, и я ощутила, как бьется пульс в кончиках ее пальцев – будто пять крошечных сердечек прямо у поверхности моей кожи. И тут я поняла, чего испугался Никка. Мэви поднялась на колени, не отпуская мою руку. В такой позе ее лицо оказалось почти вровень с моим. Я не могла двинуться с места, парализованная не страхом, а силой. Силой Мэви.

Меня словно обдувало весенним ветерком, и я запрокинула голову, чтобы ветер подхватил волосы и сдул их с лица. А потом под моим пристальным взглядом гламор Мэви исчез совсем, золотое сияние ее кожи словно выплыло наверх из глубин тела. Внезапно побелевшие до платинового оттенка волосы развевались в теплом потоке силы. Маленькие молнии в глазах вспыхнули, словно пришла весенняя гроза – смыть и развеять зимнюю спячку. Мне показалось, что я сбрасываю кожу, будто старое тесное пальто. Я чувствовала себя как бабочка при метаморфозе, я будто меняла форму – на что-то другое, легкое и воздушное, способное летать.

Кожа засветилась, словно я проглотила луну. Пряди волос, вьющиеся у лица, вспыхнули ожившими гранатами и рубинами. Я чувствовала, что глаза светятся тоже, что они сияют, словно невидимая рука взяла изумруд и осколок нефрита, оковала их золотом и наделила каждую драгоценность собственным огнем.

Сила Мэви сдернула с меня весь гламор, даже те крохи, что я удерживала почти всегда. На ребрах у меня, прямо под грудью, возник темный шрам в форме ладони – черная рана на моем сияющем великолепии. Шрам остался там, где меня коснулась другая неблагая сидхе, пытавшаяся магией раздавить мне сердце. Она сломала ребра и разорвала мышцы, но не тот единственный мускул, который хотела разорвать. А если показалась эта черная отметина, то и шрамы на спине наверняка стали видны. Рубцы у меня на спине не похожи на шрамы, какие мог бы получить человек – и даже большинство фейри – в каком-нибудь обычном происшествии. Я их получила, когда в другой неудачной для меня дуэли мой противник попытался заставить меня перекинуться, сменить облик. К смерти это не привело бы. Он просто играл со мной. Демонстрировал свое превосходство в магии и мою ущербность. Я вонзила нож ему в сердце, и он умер. Умер, потому что ритуал, предваряющий дуэли, базируется на обрядах разделения крови. Мы разделили кровь – его и мою. Смертная кровь ослабляет бессмертных. Эта старая, почти забытая крупица магии меня и спасла.

Шрамы я скрывала, даже когда мне требовалась вся моя магия без остатка. Среди сидхе физические недостатки непопулярны. Потеря последнего клочка гламора заставила меня отпрянуть, попытаться прийти в себя хоть немножко. Я зажмурилась – мне не хотелось видеть гримасу отвращения на лице богини. Я жалобно промямлила: "Мэви...", но когда я открыла глаза, наши лица почти соприкасались. Я смотрела ей в глаза так близко, что они заполнили собой весь мир. Блистающий, прошитый молниями мир, мир грозы, и ветра, и красок.

Она облизнула губы, и мое внимание мгновенно переместилось. Никогда прежде я не замечала, как полны ее губы, как влажны, как ярки... Они блестели, словно сочный плод, и я была уверена, что внутри в них – теплый, сладкий сок, который может оросить мне губы и пересохшее горло. Я почти ощущала его вкус.

Я чувствовала на губах ее дыхание, свежее, как первая весенняя травка. Мы соприкоснулись губами, и воздух наполнился благоуханием цветов. Я тонула в аромате яблонь, словно перенеслась в зачарованный сад, вечно весенний, вечно юный, вечно обещающий...

Мэви сидела под буйно цветущим деревом, дальше за деревом возвышался холм. Она была одета в платье золотисто-зеленого цвета первых листочков, из-под него едва выглядывало белое нижнее платье, мягко светившееся, как лебединые перья на ярком солнце. Волосы белопенным водопадом спускались до колен. Кожа казалась сотканной из солнечных лучей – золотая, сияющая так ярко, что мне больно было смотреть, и все же, хоть глаза уже горели огнем, я не могла отвести от нее взгляд.

Пошел снег. Становилось все холодней, цветы бело-розовым дождем посыпались наземь, снег припорошил траву. Холодно, так холодно! Я лежала на спине, глядя в глаза Холоду. Снег падал в его глазах, тревожных, обеспокоенных. Я смотрела, как падает снег, и мне снова почудилось, что там, за завесой снега, что-то есть. Что если я буду смотреть достаточно долго, я разгляжу это что-то... Но теперь мне не было страшно. Я знала, что Холод вернул меня обратно, что он меня только что спас. Я чувствовала его сильные ладони на своих плечах, тяжесть его тела и ничего не боялась.

Я увидела Холода у подножия заснеженного холма, вот только холм был его плащом, снежным покровом, и двигался вместе с Холодом. Волосы Холода под солнцем блестели как лед, а кожа сияла как снег поутру, когда солнце вспыхивает искрами на снежинках. Сияние, ослепляющее не хуже солнечного.

Снежный плащ распахнулся, словно Холод распахнул объятия, и там, под белизной, оказалась темнота – спокойная, тихая темнота. Безветренная зимняя ночь, когда весь мир замер в ожидании, не дыша. Я стояла в этой темной тиши по щиколотку в снегу и не чувствовала холода. Полная луна плыла по небу, и снег сиял белизной, но гораздо мягче, чем при дневном свете. Из синих теней этого зимнего безмолвия будто соткался чей-то силуэт. Еще меньше ростом, чем я, хоть и не намного, с длинными тонкими руками и ногами – длинней, чем положено человеку. Но он и был не человек. Совсем не человек.

Одет он был в лохмотья, но лохмотья сияли под лунным светом, как не сияют никакие бриллианты. Кожа у него была голубая, как тени на сугробах лунной ночью. Лицо – как у прелестного ребенка. По спине струились волосы – серебристые, будто иней. Он протянул мне руку с такими длинными пальцами, словно в них было больше суставов, чем положено. Этими тонкими пальцами он прикоснулся к моей щеке, и они оказались неожиданно теплыми. Я посмотрела прямо в его серые глаза и улыбнулась.

Он отвернулся от меня и пошел прочь, босиком, пританцовывая, прямо по снегу. За ним не оставалось следов, снег лежал нетронутым на всем его пути, словно он был невесом. И я поняла, почему нас окружало такое спокойствие, такое безветрие ночи. Он был – холод, мороз, иней. Иней, который одевает весь мир, но только если мир неподвижен. Такая хрупкость не может противостоять бурному ветру.

Я следила за его танцем на сияющем снегу, пока он не слился с синей лунной тенью, пока не растаял в ночи.

Я снова пришла в себя. Холод еще держал меня в объятиях, но снега в его глазах уже не было – просто серые глаза, серые, как зимнее небо. Он сдавленно прошептал, словно боялся заговорить в полный голос:

– Ты так похолодела, я испугался... – Фразу Холод не закончил. Он выпустил меня, почти бросил, вскочил и ушел прочь. Дверь за ним закачалась на петлях.

Гален подобрался ко мне по кровати. Но – странно – не попытался до меня дотронуться.

– Как ты? – спросил он озабоченно.

Я задумалась над ответом, а значит, со мной вряд ли все было хорошо. Что-то стряслось, но черт меня побери, если я знала что. Заговорила я только со второй попытки, и все равно голос получился сдавленным и хриплым.

– Что это было... – я закашлялась, – ...только что?

– Мы не очень поняли, – откликнулась Мэви с другого конца кровати.

Я взглянула на нее. Она все еще была в ипостаси богини Конхенн, с золотистой кожей, белыми волосами и глазами, пронизанными молниями, но уже не светилась. Она была великолепна, но сила на время ее оставила.

И вид у нее был растерянный, а с богинями такое случается нечасто.

– Это моя вина. Я хотела, чтобы меня обнял и утешил другой сидхе. Я попыталась соблазнить Никку и не смогла. – Она попробовала сделать надменную мину, но глаза так и остались растерянными. – Я не привыкла, чтобы меня отвергали те, кого я по-настоящему хочу. Я считала, что ты могла бы уступить мне одного из твоих кавалеров.

Она потупилась, но тут же снова подняла голову и показалась не столько надменной, сколько решившейся. Не знаю, все актрисы такие или нет, но у Мэви Рид эмоции сменялись, не успеешь глазом моргнуть, и все казались неподдельными. Может, она всегда была такой переменчивой в настроениях, а может, это профессия так на нее повлияла.

– Я знаю, что это было глупо и легкомысленно. Ты подарила мне и Гордону шанс родить ребенка. Ты и Гален и ваша магия. Я – неблагодарная скотина, Мерри, прости.

– Ладно, – прохрипела я. В горле противно першило. Я нахмурилась и посмотрела на Галена: – Почему у меня горло сорвано?

Он переглянулся с Мэви. Одним из взглядов, которые яснее слов говорят, что что-то случилось, что-то нехорошее, чего я не помню.

– Расскажите как есть. – Я потянулась к его руке.

Он отпрянул, словно я его укусила:

– Не трогай меня, Мерри. Не сейчас.

– Почему? – спросила я.

– Глянь на покрывало у своей головы, – сказал он.

Я повернула голову и увидела на кремовом покрывале большое мокрое пятно. Ничего не понимая, я потрогала пятно. В воде таяли кусочки льда.

– Откуда тут лед? – спросила я у Галена, все еще не понимая.

– Тебя им вытошнило.

Я вытаращила на него глаза и хотела уже спросить, он что, шутит, – но лицо у него было слишком серьезное.

– Как, почему?

– Вот это нам как раз не очень понятно, – сказала Мэви.

– Ну так скажите хоть то, что понятно.

Она обошла кровать, чтобы оказаться лицом к лицу со мной, но не рискнула ни сесть на кровать, ни подойти поближе.

– Я попыталась тебя соблазнить, и удачно. Гораздо удачней, чем ожидала. Я забываю временами, что ты отчасти человек. Я применила силу, как к другому сидхе, другому божеству.

Я кивнула, и горлу снова стало больно.

– Это я помню, но потом все изменилось, преобразилось во что-то другое. Я видела, как ты сидишь под деревом, и на тебя больно было смотреть, глаза обжигало.

– Смертный не может смотреть в лицо бога и остаться в живых, – сказал Гален.

– Что? – переспросила я.

Мэви нагнулась к кровати.

– Я на миг снова стала Конхенн. Стала той, кем была когда-то. А я думала, что почти заставила себя забыть. Потеря волшебной страны – это вторая моя потеря, Мерри. Сперва я утратила свою божественность.

У меня голова начала болеть.

– Я не понимаю. Можно пояснить?

– Давай попробую. – Гален выглядел очень серьезным и уверенным, совсем не по-галеновски. – Мэви применила магию богини Конхенн – или то, что от нее оставалось, – чтобы тебя соблазнить. Но ты вызвала к жизни еще больше силы. Ты вернула ей божественность.

У меня глаза полезли на лоб.

– Я думала, что раз перестанешь быть богом, стать им снова невозможно.

– И я так думала до этого дня, – кивнула Мэви.

Я ошарашенно посмотрела на нее.

– Да и наделить божественностью может только Богиня.

– А это, думаю, верно по-прежнему, – сказала Мэви. – Но, видимо, сосудом для своей силы она может избрать любого.

– Не любого, – поправил Гален. – Если бы любого, это случилось бы столетия назад. – Он посмотрел на Мэви с укором, намекая на ее бестактность.

– Ты прав. Конечно, прав. Я не хочу преуменьшить значение дара Мерри. Я способна распознать прикосновение Богини.

– Какой богини?! – не могла врубиться я.

– Дану, – прошептала Мэви, и шепот эхом отдался по комнате.

Я зажмурилась, втянула воздух, медленно, по счету, выдохнула и вдохнула снова. Открыла глаза.

– У меня со слухом проблемы, – объявила я. – Мне померещилось, ты сказала "Дану".

– Да.

Я замотала головой, даже не вспомнив о больном горле.

– Дану – это Богиня, давшая имя нашему народу, детям Дану, Туата Де Дананн. Она – Богиня! Она никогда не принимала физический облик. Она не воплощалась!

– А я этого и не говорила. Я сказала, что она дала мне мою божественность, и так оно и было.

Я непонимающе смотрела на нее. В голове начали стучать молоточки, боль все усиливалась.

– Да объясни же!

– Когда мы подписали первый договор с Фомори, и мы, и они отказались от самой жуткой нашей магии. Мы приглушили свои способности, иначе обе расы совместными усилиями уничтожили бы землю, за которую шел спор. Дану, или Дана, согласилась отдалиться от нас, чтобы мы создали великое ограничительное заклятие. – Глаза Мэви заблестели от слез, не от магии. – Вряд ли кто-то из нас понимал, от чего мы отказываемся. Разве только, может, сама Дану.

Мэви присела на краешек кровати и разрыдалась. И, на мой взгляд, вряд ли дело было в неприятностях по работе и гормонах беременности. Думаю, здесь, в Калифорнии, на берегу Тихого океана, она оплакивала Богиню, никогда не видевшую Америки.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:45 | Сообщение # 15

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 7

В комнату влетел Дойл. Все так же в одних плавках, пустая наплечная кобура хлопает по груди, пистолет на изготовку, а магия штормом ревет вокруг. Ему на пятки наступал Рис, в белых штанах и незастегнутой рубахе, пистолет в руке, кобуры не видно. Магия Риса прокралась в комнату легким ветерком, едва ощутимо.

Оба затормозили в дверях, наверное, пытались взглядом найти цель. Никка вовремя затормозить не успел и чуть не налетел на Риса. Он запыхался больше, чем эти двое, – ему пришлось бегать туда и обратно из дома для гостей в главное здание. Ухватившись за дверной косяк, он выдохнул:

– Не покушение... Магия. Что-то не так прошло.

Дойл и Рис заметно расслабились. Дойл сунул пистолет в кобуру, воспользовавшись, правда, обеими руками, потому что ремни кобуры не были закреплены как положено. Рис медленно опустил пистолет стволом вниз. Их магия отхлынула, как океан в отлив. Перешли из боевой готовности номер один к готовности номер три.

Я им навстречу даже не дернулась: попытки сесть отдавались болью в груди. Будто я чем-то подавилась. Чем-то очень большим и твердым, от чего болела вся грудная клетка разом. В остальном я чувствовала себя не так уж плохо. А мне казалось, я должна бы чувствовать слабость, если я вправду сделала то, о чем мне твердили Гален и Мэви. Правда ведь, утомительно, если делаешь кого-то богом? Если только Гален и Мэви не ошиблись. Это же невозможно. Мне было нужно другое, сколько-нибудь правдоподобное объяснение. Если кто-то и мог его дать, то Дойл. Для аристократа волшебного мира он очень практичен.

Дойл подошел к кровати. Я заметила, что ниже талии он мокрый, словно брел по пояс в воде. Если бы он окунулся в бассейн – пахло бы хлоркой. Запаха не было. Ах да, Китто. Дойл собирался помочь ему отмыться. Я и забыла, что маленький гоблин сегодня обрел руку власти. Будущая королева такие вещи забывать не должна, да? Может, соображала я еще не очень хорошо...

– Как там Китто? – спросила я.

Дойл улыбнулся:

– В порядке. Слегка растерян, но в порядке. – Улыбка поблекла. – А ты как?

Я нахмурилась.

– Не знаю. – Голос еще был сорван, но звучал уже лучше, больше похож на мой нормальный. – Думала, уже все о'кей, но, кажется, в голове у меня еще туман. Я понятно говорю?

Он кивнул и повернулся к Мэви с Галеном:

– Что здесь было?

Оба заговорили одновременно, и Дойл поднял ладонь:

– Слово даме.

Он сделал приглашающий жест, и они отошли в сторонку. Спальня по размеру была чуть ли не больше моей прежней квартиры, так что места для приватных разговоров вполне хватало. Рис смущенно-нахально улыбнулся мне и продрейфовал к ним поближе, так что со мной остался один Гален. Но он упорно сохранял дистанцию, а мне очень нужно было к кому-то прижаться.

– Почему ты боишься ко мне прикоснуться?

Он улыбнулся, но остался на месте.

– Поверь, мне это нелегко. Но ты дотронулась до Мэви – и пролился поток божественной энергии, а потом Холод попытался тебя оттащить, чтобы Мэви не пользовалась тобой в своих целях, и с ним вышло то же самое.

– Мэви пользовалась мной в своих целях?

– Мы подумали, что она применила к тебе свою силу богини-искусительницы. Пока Холод не попытался противодействовать своей магией тому, что казалось нам властью Мэви, мы не понимали, что дело не в ней. – Гален потянулся было ко мне, но снова положил руку на колено. – Я чувствую, как тебе нужно, чтобы тебя обняли, и видит Консорт, как я сам хочу тебя обнять! Но я боюсь, что стоит мне к тебе прикоснуться, и опять начнется свистопляска.

– Я не поверю, что вернула кому-то божественность. Ни за что не поверю.

Он кивнул:

– Понимаю. Но Мэви говорит, что знает, как это бывает. С ней это уже случалось.

– Я – смертная, Гален! Я – первая в истории сидхе, рожденная смертной. Смертная рука не может наделить божественной силой. Логики не наблюдаю!

Он пожал плечами.

– Если у тебя есть объяснение получше, с удовольствием выслушаю. – В зеленых глазах, глазах цвета летней листвы, вспыхнула тревога. – Я на минуту подумал... – Он качнул головой и закусил губу, прежде чем набрался сил закончить: – Я подумал, что мы тебя потеряли.

Он склонился ко мне, как для поцелуя, но так и не коснулся меня губами.

– Я думал, что я тебя потерял.

Я протянула руку к его лицу, но Дойл крикнул мне через всю комнату:

– Подождите с этим, принцесса. Давайте поостережемся, пока я не услышу, что скажет Гален.

Я нехотя отвела руку. Дойл был прав, рисковать не стоило.

– Ладно.

Гален улыбнулся мне, соскальзывая с постели.

– Это ненадолго, Мерри. – Он прошел к кучке заговорщиков. Он всегда ходил словно танцевал – танцевал под музыку, слышную только ему. Порой в его объятиях мне казалось, что я ловлю ее отголоски.

К кровати подошел Никка. Он успел отдышаться, но вид у него был все такой же испуганный. Разумом я понимала, что он на века старше Галена, но он воспринимался как младший среди стражей. Возраст не всегда исчисляется годами. Нагнувшись над кроватью всем шестифутовым телом, он казался очень юным и очень напуганным. Волосы сияющим занавесом спадали ему до колен. Он оставил их распущенными, и темно-коричневый костюм почти не был виден за этой каштановой роскошью. Зеленая футболка, наоборот, была на виду, так что изумительно развитые грудные мышцы бросались в глаза. Футболка была шелковая, подарок Мэви. Она всем мужчинам подарила шелковые футболки в тон коже. Со мной она совершила шоппинг-тур по ее любимым магазинам, полагая, что я как женщина предпочту сама себе выбрать одежду, а вот мужчины скорее предоставят выбор другим. Она оказалась не совсем права. Подаркам все порадовались, но потом обменялись ими между собой. Зеленая футболка первоначально предназначалась Галену, но на Никке она смотрелась лучше, подчеркивая красивый смуглый оттенок его кожи. Гален в ней буквально зеленел. Роскошное смуглое тело в сшитом на заказ костюме опустилось на краешек кровати. Никка бездумно отбросил с лица волосы жестом, более характерным для женщин.

– Ты выглядишь получше, чем пару минут назад. – Его голос слегка дрожал.

– А как я выглядела раньше?

Он моргнул и отвернулся, словно знал, как легко прочитать по лицу все его мысли.

– Ты была такая бледная...

Он снова повернулся ко мне, надеясь, наверное, что сумел сделать непроницаемое лицо. Но в уголках глаз слишком чувствовалось напряжение, и слишком много тревоги таилось в карей глубине. Он бросил взгляд в дальний угол комнаты. Группка заговорщиков распалась, они шли к нам.

Дойл посмотрел на меня – загадочный, как сфинкс. С Никкой и Галеном я бы села играть в покер когда угодно, а вот с Дойлом – ни за что. Если он не хотел, чтобы я знала, о чем он думает, то я не знала.

– Мередит... Принцесса, нам нужно разобраться, что произошло, но я не знаю, как это сделать без ущерба для твоей безопасности.

Я попыталась хоть что-нибудь различить за темной маской и не смогла.

– Что конкретно твои слова означают, Дойл?

– Что нам нужно проделать кой-какие эксперименты, и я не знаю, к чему они приведут.

– Какие эксперименты?

– Мэви считает, что ты пробудила истинную магию в ее... ее божественности, за неимением лучшего слова. Когда-то она была настоящей богиней, так что ты лишь вернула ей утерянное. Но Холод божеством не был, и ему ты дала силу, которой он никогда не имел.

Он умудрился принять мрачный вид, ни на йоту не изменив выражения лица.

– Эту теорию я уже слышала. Мэви даже упомянула имя Богини, которое с этой теорией связано. Но я – не Дану, Дойл. Я – ни капельки не богиня. Как это могло произойти?!

– Когда мы победили Безымянное и оно выбросило на нас сырую магию – наверное, часть силы потребовал себе сосуд, сходный с Богиней. Мэви к тому времени увезли в безопасное место, и ты, Мередит, оказалась единственным подобием Богини в округе. Ты больше всего подходила для той магии.

Я ответила ему тупым взглядом. Мне надоело валяться в постели. Если уж мне придется выслушивать заумные теории, я по меньшей мере не хочу их выслушивать лежа. Я попыталась сесть, сморщилась от боли, но не сдалась. Никка потянулся мне помочь, Дойл качнул было головой, но потом, похоже, передумал и махнул ему поощрительно.

Никка взял меня за локоть, помогая найти равновесие, и прикосновение оказалось самым обычным. Никакой магии, кроме обычной магии соприкасающихся рук. Никка взбил подушки повыше у меня за спиной, и я на них оперлась. Поскольку от первых прикосновений ничего страшного не случилось, дальше он касался меня по мере необходимости, пока я не устроилась со всеми удобствами. Или с теми удобствами, какие могла получить.

– Если бы прикосновение Никки вызвало новую вспышку силы, я не знал бы, что делать. Но раз Никка может притрагиваться к тебе безнаказанно, надо бы проверить и остальных. – Он махнул рукой, и Мэви шагнула к нему. – Прикоснись к ней.

Мэви глянула на него возмущенно, словно не привыкла, чтобы ей приказывали. Потом глубоко вздохнула и вскарабкалась на постель. Иначе она бы до меня не дотянулась. Мэви никак нельзя было назвать коротышкой, это кровать была такой огромной.

Она секунду помедлила, изучая мое лицо.

– Ну, вперед, – буркнула я.

Она послушалась. Ее ладонь была теплая, сухая и мягкая, и ничего больше. Притяжения магии не было. Мы обе посмотрели на Дойла, ее рука так и осталась у меня на плече.

– Ничего не произошло, – констатировала она.

– Попробуй высвободить немножко силы, – сказал Дойл.

– Думаешь, это не опасно? – усомнился Рис.

– Это нам и нужно узнать.

– Мерри и так досталось. Если мы можем прикасаться к ней без проблем, эксперименты с силой могут и подождать.

Дойл повернулся к нему всем корпусом:

– Сегодня ночью с принцессой будешь ты. Ты уверен, что ваша ночь пройдет без магических осложнений?

Рис злобно на него глянул, свободная рука сжалась в кулак. Он молчал чуть не целую минуту, прежде чем процедил сквозь зубы:

– Нет.

– Ни один из нас от этого не застрахован, Рис. Нам нужно выяснить сейчас, пока нас здесь много и мы можем помочь, не даст ли прикосновение магии те же последствия. Чем бы они ни были.

– Я тебе сказала уже, что это было, Дойл, – запротестовала Мэви. – Почему никто мне не верит?

– Я не сомневаюсь в твоих словах, Мэви, но божественность всегда надо было заслужить, случайно она никому не давалась. А Мередит принесла ее тебе и Холоду, не подозревая о том, что делает. – Дойл посмотрел на меня и вопросительно поднял бровь: – Ты ведь это не нарочно?

– Да откуда мне было знать, что я это могу?

Он повернулся к Мэви, удовлетворенно кивнув.

– Нам нужно понять, чем это вызвано, потому что мы не можем рисковать потерей Мередит, даже если мы все при этом превратимся в богов.

– Ну, тогда ты все неправильно делаешь, – заявила Мэви.

Дойл уставился на нее неподвижным взглядом, под которым бледнели многие наши аристократы. А Мэви и бровью не повела. Она обняла меня рукой за плечи и прижалась покрепче, на губах у нее играла улыбочка.

– Власть Дану пробудилась с нашим поцелуем.

– Перестань звать ее по имени, – буркнула я. Я уже не могла выносить намеков на то, что во мне заключалась сила Богини, пусть даже малая ее частичка. Теоретически я знала, что мы все есть Богиня или, скорее, отражения ее божественного совершенства. Но теория – одно, а обладать такой силой и возможностью ее использовать – совсем другое.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:45 | Сообщение # 16

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
– Почему? – с искренним недоумением спросила Мэви.

Гален поднял руку:

– Могу ответить.

Мэви с той же недоумевающей гримаской повернулась к нему.

– Мерри коробит от мысли, что Богиня забралась в нее.

– Не в том дело, – возразила я.

– Ну, что ты несешь силу Богини, – поправился он, почти уже без поддразнивания.

– "Пугает" – более верное слово, чем "коробит".

– Ты должна быть польщена, – сказала Мэви, обнимая меня.

– Я польщена, – кивнула я, – но эта честь чуть меня не убила.

Мэви вдруг стала очень серьезна.

– Да, и это была бы моя вина.

– Брось, при чем тут ты?

– Я пробовала на тебе мою магию, Мерри. Я пыталась соблазнить тебя, раз уж все твои мужчины предпочли тебя мне. – Она поцеловала меня в макушку. – Я решила: "Не можешь победить – примкни к победителю".

Она прижалась ко мне так крепко, что я уже не видела ее лица.

– Я хотела плоти сидхе, Мерри. Я хотела, чтобы другое сияние сливалось с моим, бросая отсветы на темные стены. – Голос был страстным до ярости.

– Поцелуй тебя не устроит? – промычала я куда-то ей в плечо.

Она отстранилась, чтобы я разглядела ее улыбку.

– Только с приправой из магии.

– Ну, без магии мы и не узнаем, проявится ли снова сила Богини.

Она опять улыбнулась и чуть приподняла великолепно очерченные брови:

– Наверное, не узнаем.

– Холод тоже поцеловал ее с высвобождением магии? – спросил Дойл.

– Да, – хором ответили Гален и Мэви.

– Холод освободил ее от власти Мэви, а потом как будто потерял власть над собой. – Гален рассеянно посмотрел в пространство, словно припоминая, как все было. – Его лицо, когда он наклонился и поцеловал ее... – Гален моргнул и снова взглянул на Дойла: – Он казался околдованным.

– Куда он делся? – спросил Дойл.

Никто не знал.

– Королевино проклятие на его душу! – ругнулся Дойл. – Никка, Гален, отыщите его и ведите сюда.

Никка повернулся идти, но Гален медлил.

– А Мерри мы не понадобимся?

– Ступайте, – сказал Дойл. – Быстро.

Что-то в его тоне подсказывало, что спорить дальше не стоит.

Гален еще раз взглянул на меня на прощание, и они с Никкой выбежали за дверь.

– Он просто не хотел упустить зрелище, – пояснил Рис.

– Какое зрелище? – не поняла я.

Он осклабился.

– Две прекраснейшие в мире женщины, сплетенные в объятии. Многие заплатили бы, чтоб взглянуть на это хоть одним глазком.

Я покачала головой. Рядом с Мэви, совершеннейшей из красавиц Благого Двора, я казалась себе дурнушкой. Наверное, эта мысль отразилась у меня на лице, потому что Мэви приподняла мою голову за подбородок и повернула к себе.

– Ты прекрасна, Мерри. Можешь мне поверить. Как-никак я была когда-то богиней красоты и очарования.

– Я слишком похожа на человека... – тихо сказала я.

– А почему, ты думаешь, наши мужчины то и дело похищали смертных женщин? Не из-за их же уродства! – Она покачала головой с легким упреком. – Мерри, нужно знать себе цену!

Под ее кожей заструился золотистый свет, будто кто-то зажег свечу, и свет приближался, тек сквозь ее тело, пока не запылал так ярко, словно свеча превратилась в солнце. Магия ударила в меня, ускоряя мой пульс, вызывая мое собственное белое свечение, и я вспыхнула луной навстречу ее солнцу.

Ее волосы развевал ветер, тот самый теплый весенний ветер. Глаза наполнились светом, и я опять смотрела в сердце весенней грозы, озаренной молниями, в клочья рвущими небеса, но вместо дождя на меня пролилась ее магия. Я подняла лицо навстречу этой магии, как к настоящему дождю.

Ее ладони ласкали мою нагую кожу, словно на мне не было ни ниточки. Она обнимала меня, и я радостно подавалась ей навстречу, мои ладони скользили по ее обнаженным плечам. На ней было слишком много надето – и это казалось неправильным. Мне нужно было прикасаться к ней всем телом. Я поняла, что чувствую жажду кожи, которую испытывает Мэви, не я. Ее нужду в прикосновении плоти сидхе. Я сама слишком хорошо помнила подобную жажду, я ее утолила всего четыре месяца назад. Так много одиноких ночей... Я перестала различать, где мои чувства и где – чувства Мэви, и знала, что это действие ее магии. Она спроецировала свои чувства и желания так, что я сочла их своими.

Я потянулась к пуговкам ее жилета, но они были слишком мелкие, слишком муторно расстегивались! Я сгребла полы жилета и рванула. Пуговицы разлетелись в стороны, щелкая по стенам, по кровати, по мужчинам.

Мэви всхлипнула, глядя на меня широко раскрытыми, туманными от желания глазами. Ее остренькие груди заканчивались крупными округлыми сосками, блиставшими, словно их вырезали из алого драгоценного камня. Я провела руками по ее голому животу. Под белым сиянием моих рук золотистый свет запульсировал, становясь ярче под прикосновением и тускнея, когда я вела руку дальше по горячей коже Мэви. Ладони скользили вверх, пока не остановились прямо под грудями. Если бы меня в этом месте трогал мужчина, мои груди легли бы ему на руки, но грудки Мэви, маленькие и твердые, еще не коснулись моих пальцев.

Сияние ее магии разгоралось ярче и ярче под моими руками, словно у ее грудей зажегся настоящий костер.

– Да, да! – простонала она.

Я вдруг поняла, что ее нужда надо мной больше не властна, что я не ощущаю ее как свою собственную. Магия меня влекла, но в этом отношении я была свободна. Если я стану ее ласкать, то только по своей воле.

Я обвела ее взглядом: голова запрокинута, глаза полуприкрыты. Ее желание по-прежнему насыщало воздух мускусным ароматом, но я уже могла дышать им и не опьяняться. Я посмотрела на золотое сияние силы под моими пальцами и подумала, как это чувствуется – когда столько магии ласкает нагую грудь? Хотя бы это я могла ей дать.

– Поцелуй меня, Мэви, – шепнула я.

Она приоткрыла глаза и посмотрела примерно в моем направлении, но сфокусировать взгляд ей не удалось, она была близка к оргазму от прикосновения магии и обнаженной кожи.

– Поцелуй меня, – повторила я.

Она наклонилась, и я ждала, ждала долго-долго, пока наши губы не соприкоснулись, а потом я повела руками вверх по холмикам ее грудей. Она жестче прижалась к моим губам, и поцелуй стал глубоким и неистовым, а потом мои пальцы добрались до ее напряженных сосков – и мир взорвался. Сила бросила нас обеих на кровать, Мэви упала на меня, а мои руки так и остались на ее грудях, словно я схватила высоковольтный провод и не могла уже его бросить.

А я и не очень хотела бросать. Я хотела погрузиться в ее золотое сияние и потеряться в нем.

Она поднялась надо мной, дрожащая, вопящая, извивающаяся под моими ладонями там, где они будто погружались в ее плоть. Она ударила в меня бедрами – будь я мужчиной, мне было бы здорово больно. Но я мужчиной не была, и какая-то грань моей магии сумела отстранить от меня ее впечатляющий оргазм. Мэви извивалась на мне, и магия посылала сквозь мое тело волну за волной, но это высшее наслаждение принадлежало только ей. И почему-то это казалось правильным. Она так долго этого ждала!

На самом пике она открыла глаза и, должно быть, увидела мое лицо – поняла, что я дарю ей удовольствие, но не получаю сама, и ей это не понравилось. Она положила руку мне на живот, и белое сияние вспыхнуло ярче под ее прикосновением. Меня будто касалась весенняя теплынь – весомая, роскошная благодать, ласкающая, играющая на коже. Я успела подумать, неужто Мэви так же ощущала мои ладони на своей груди, и тут она сунула руку мне в плавки и в тот миг, когда эта трепещущая, пульсирующая сила коснулась моей плоти, оргазм брызнул из меня волна за волной, словно ее быстрое касание было камушком, брошенным в озерную гладь, и каждый бежавший по воде круг был волной удовольствия, и удовольствие опускалось все глубже вслед за этим воображаемым камушком. Эта ласка и гладила, и пронизывала меня одновременно.

Я очнулась на той же кровати, Мэви бессильно лежала на мне сверху. Я не слышала ее неровного дыхания за шумом в собственных ушах, но чувствовала, как поднимается и опадает ее грудь, когда она пытается глотнуть воздуха. Мы обе старались отдышаться и как-то усмирить взбесившийся пульс.

Ее частое дыхание и неровный смешок – вот первое, что я услышала, когда ко мне вернулся слух. Вторым было высказывание Риса:

– Не знаю, то ли зааплодировать, то ли разрыдаться.

– Как хочешь, – ответил ему Гален. – А я поплачу. Такое шоу пропустили!

Я с трудом повернула голову. С гораздо большим трудом, чем должна была. Но в конце концов я смогла рассмотреть комнату сквозь дымку платиновых локонов Мэви. Я сглотнула и попыталась заговорить, но это пока оставалось за пределами моих возможностей.

Гален, Никка и Холод только что вошли в комнату. Рис и Дойл стояли у постели, но не так близко, чтобы мы могли случайно их задеть.

Мэви сумела заговорить раньше, чем я.

– Я забыла, совсем забыла... Да благословит меня Богиня, я забыла, как это – быть с другим сидхе!

Она медленно, неловко с меня скатилась, словно тело ей не вполне повиновалось. Она повернулась ко мне с улыбкой, хотя навести фокус ей еще было трудновато.

– Ты была невероятна.

Мне удалось прошептать:

– Когда я в следующий раз попрошу поцелуя, напомни мне выразиться поконкретней...

Она засмеялась и закашлялась.

– В горле сухо.

Вот интересно, и у меня тоже.

– Никка, – распорядился Дойл, – принеси дамам воды.

Выходя из спальни, Никка заметно принял в сторону, словно слева от двери кто-то стоял, преграждая дорогу. До объяснений снизошел Гален:

– Там в коридоре стоит дерево. Яблоня, похоже. Выросло прямо из бетона посреди бассейна, а пока мы добрались до второго этажа, оно пробило дыру в потолке и доросло досюда.

Рис выглянул из двери.

– Бутоны вот-вот раскроются.

Из-за двери поплыл аромат яблоневого цвета.

Дойл внимательно оглядывал нас обеих и меня в особенности.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше. Горло болеть перестало.

Он подал мне руку, и я ее взяла, позволила ему поднять меня с постели Мэви. Коленки у меня еще подгибались, и только рука Дойла не дала мне загреметь на пол. Он сгреб меня в охапку, прижав к голой груди. Но мне сейчас мало что удалось бы, кроме как просто к нему прижаться. Мне хотелось поиграть серебряным колечком в его соске, но и это казалось слишком утомительным. Я вдруг почувствовала себя ужасно усталой. Приятно усталой, но все же – усталой.

Он вынес меня в коридор, мимо бело-розовой кипы цветов, почти заполонившей помещение. Запах цветущей яблони снова закружил мне голову, и магия вспыхнула на миг – коротким, но сильным толчком, сбившим Дойла с шага.

– Осторожней, принцесса. Не хотелось бы тебя уронить.

– Прости, – пробормотала я. – Я нечаянно...

Я отметила разломанные ступеньки и успела углядеть серый древесный ствол, прежде чем мы вышли в раздвижную дверь, но последнее, что я запомнила, – это блеск солнца на голубой воде бассейна. А потом я закрыла глаза, прильнула к широкой груди Дойла и перестала сопротивляться сну. И заснула так глубоко и спокойно, как не спала ни разу в жизни.

Спокойно ли спят боги по ночам? Наверное, да.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:45 | Сообщение # 17

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 8

Мне снился сон. Я стояла на вершине пологого холма и смотрела на простиравшуюся внизу равнину. Рядом со мной стояла женщина, но я не видела ее лица. На ней был серый плащ... А может, черный или даже зеленый. Чем пристальней я в нее вглядывалась, тем гуще становилась окружавшая: ее тень, и наконец я поняла, что видеть ее мне не положено. Тень от капюшона скрывала ее лицо. Я не могла определить ее возраст, хотя думала почему-то, что она немолода. Казалось, что она многое повидала, и далеко не все – радостное и светлое. Одно я знала наверняка: она была мне не знакома.

В руке у нее был посох, отполированный множеством ладоней, почерневший от времени. Она взмахнула свободной рукой, указывая на равнину. Там по траве шагал Дойл, а вокруг него вились гончие. Огромные черные псы с огненными глазами. Гончие Габриэля. Псы преисподней. Они клубились вокруг Дойла как дым, как тени. Они льнули к нему, подсовывали головы под руку, чтобы он гладил их, трепал за уши, похлопывал по спинам, а спины в ширину были больше моего роста. Дойл весело улыбался, спокойный и счастливый, но тут они исчезли, и появился Гален. И там, где он шел, вырастали деревья, целые рощи и леса, и в рощах играли дети, бежали к Галену, тянули его за руку. Он гладил их макушки, щекотал под подбородками, играл с ними в салочки на цветущих полянах. Один малыш дотронулся до дерева, и его ладошка засияла золотистым светом. Из рощи вышел Никка, на его пути распускались цветы. Он присоединился к Галену и детям, и они стали играть вместе. В совсем другой части равнины, далеко от этой счастливой картинки, появился Рис. За ним шло огромное войско, и я откуда-то знала, что воины в его войске – мертвы. Он поднял ко мне голову – оба его глаза были целы и ни следа шрамов. Я знала, тоже непонятно откуда, что это – не гламор, что он исцелился. Он нес боевой молот, светившийся собственным светом. На земле лежали раненые – Рис прикасался к ним рукоятью молота, и они поднимались здоровыми.

Женщина повернула меня в другую сторону, и я увидела Китто. Он сиял, как сидхе в полной силе, но рядом с ним и за его спиной стояли гоблины. Он поднял руку – и ярчайший белый луч, слепящий как молния, вырвался из его пальцев и пронесся сквозь войско их противников. Гоблины выкрикивали его имя, как боевой клич или молитву. Они были очень далеко от меня, и все же я увидела, как скользят к вражескому войску змеи. Ядовитые змеи нападали на врага, и я знала, что они повинуются Китто. Войско противника дрогнуло и рассыпалось, бежало в панике, и гоблины бросились в погоню, убивая отставших.

Движение женщины привлекло мое внимание. Она воткнула посох в самую верхушку холма, и на моих глазах он вырос в огромное раскидистое дерево, такое старое и дряхлое, что ствол его расселся, а ветви засохли. Женщина запустила руку в дупло-расщелину и извлекла оттуда чашу, сияющий серебряный кубок, украшенный драгоценными камнями. Кубок мягко засветился, как сияет кожа сидхе, когда в нас разгорается магия. Свет становился все ярче, и вот кубок вспыхнул звездой – мерцающей, горящей звездой прямо в ее руках. Свет словно изливался из чаши, как льется через край жидкость.

Она протянула мне чашу:

– Отпей.

Ее голос эхом отдался по всей равнине. Мне в голову не пришло ослушаться. Я взялась за чашу поверх ее рук – они были мягкие и старчески хрупкие. Она была стара, гораздо старше, чем мне казалось. Мы вместе поднесли чашу к моим губам; свет в чаше был таким ярким, что затмил мне зрение на миг, и я не видела ничего, кроме золотого сияния – теплого, прекрасного, родного сияния.

Я отпила из чаши, и это было все равно что пить чистую силу, пить свет.

Она отвела чашу, и руки ее под моими пальцами вдруг переменились. Они стали молодыми, сильными, с тонкими изящными пальцами. Невесть откуда взявшийся ветер зашуршал листьями. Я взглянула вверх: засохшее дерево все покрылось летней листвой. Расселина в стволе исчезла, осталось только маленькое дупло, в которое едва ли прошла бы моя рука. Где-то высоко в кроне запела птица. Белка сердито зацокала на нас из нижних ветвей.

Женщина сжата мне руки, и я увидела ее лицо. Какой-то миг это было мое лицо. Но она улыбнулась, и я поняла, что лицо под капюшоном – не мое, хотя и мое тоже.

Я проснулась в чужой постели, в темноте. Сердце бешено колотилось, я задыхалась. Ощущение было чудесное, будто я заново родилась, и в то же время мне было до смерти страшно.

В лунном свете мерцали белые волосы Риса.

– Что с тобой, Мерри?

"Все хорошо", – хотела сказать я, но почувствовала, что у моего бока что-то лежит, что-то металлическое, гладкое. Я сдернула простыню. Передо мной, мягко светясь в полутьме, стояла чаша из моего сна.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:46 | Сообщение # 18

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 9

Полчаса спустя мы все столпились в кухне, даже Шалфей объявился. Будь Шалфей покрупнее куклы Барби, он мог бы считаться красавцем – если немножко желтизны вашему вкусу не помеха. Но черно-желтые махаоновы крылья Шалфея были красивы даже на мой вкус. Он умел вырастать почти до моего роста – способность, близкая к способностям оборотней, хоть и не такая впечатляющая. Зато более редкая. Шалфей был, можно сказать, послом от неблагих фей-крошек и их королевы Нисевин, с которой я заключила союз. Феи обязались не шпионить для моего кузена Кела и его подручных и начать шпионить в мою пользу. Они, правда, работали еще и на мою тетю Андаис, но она вроде бы тоже была на моей стороне. Временами я в этом сомневалась, но сейчас этот вопрос не слишком меня занимал. Мне хватало забот и без раздумий о том, кого же Андаис на самом деле хочет видеть своим преемником.

Посреди выложенного кафелем кухонного стола красовалась чаша, до ужаса неуместная в идеальной белизне современной кухни. Дойл расстелил под чашей прихваченную с собой наволочку, но клочок черного шелка положения не спасал. Под ярким светом потолочных светильников чаша выглядела как раз тем, чем и была, – древней реликвией, случайно попавшей на модерновый угловой столик для завтраков, за которым едва могли усесться четыре человека одновременно. Такой предмет требовал по крайней мере необозримого обеденного стола из темного полированного дерева, а вокруг – грубо оштукатуренных стен с развешенными щитами и алебардами. Часы с кошачьей мордочкой на циферблате и хвостом вместо маятника к чаше никак не подходили, зато подходили к белым фаянсовым кружкам, разрисованным котятами. Мэви никогда не держала кошек, но могу поспорить, что дизайнером у нее был кошколюб.

Гален приготовил чай, кофе и горячий шоколад. Мы нависли каждый над своей кружкой с соответствующей жидкостью и уставились на мягко светящуюся чашу. Никто, похоже, не жаждал нарушить молчание. Тиканье часов только подчеркивало тишину.

– Когда-то это был котел, – сказал Дойл, и я выплеснула чай себе на халат. Не только я, впрочем. Гален выдал всем пострадавшим бумажные полотенца. Промокая пятно на сером шелковом халате, Холод выругался тихо, но с чувством. У нас у всех халаты были шелковые, помеченные монограммами. Подарки Мэви. Поутру мы уезжали на работу, а возвращаясь, находили пакеты с подарками.

Без подарков оставался только Шалфей. Отчасти, думаю, потому, что он – эльф-крошка, а большинство сидхе обращают на них не больше внимания, чем на насекомых, которыми они прикидываются. Именно поэтому феи-крошки – такие чудесные шпионы: их попросту не замечают. Другая причина была в том, что никто не сказал Мэви о способности Шалфея вырастать почти в рост человека. Может, знай она об этом, она относилась бы к нему повнимательней – она страдала по плоти фейри как раз достаточно. А может, и нет. Благие гораздо привередливей нас в выборе любовников из других фейри. Но способность кое-кого из подданных Нисевин принимать человеческий рост тщательно держалась в секрете. Насколько я была в курсе, из сидхе об этом знали только те, кто сидел сейчас за нашим столом.

Шалфей сидел на краю кухонного шкафа, болтая ногами в воздухе. Крылья медленно раскрывались и закрывались, как часто с ним бывало в задумчивости. Он осторожно нагнулся красивым личиком к кружке горячего шоколада, поставленной с ним рядом: боялся окунуть в шоколадную пену желтые локоны до плеч. Маленькие фейри, кажется, все питают страсть к сладкому. Одет он был в крошечную юбочку из чего-то вроде бледно-голубого шифона или, может, паутины – настолько тонкой была ткань. Шалфей много одежды не носил, но то, что на нем было надето, всегда было соткано тоньше, чем любой шелк.

Мой халат был алого шелка, и мне повезло – я умудрилась пролить горячий чай скорее на грудь, чем на халат. Ожог был не очень сильный, а вытереть чай с груди не в пример проще, чем с халата. С шелка пятно от чая фиг выведешь.

– Как это – котел? – переспросила я.

За Дойла ответил Рис:

– В один прекрасный день вместо котла, черного и древнего, каким ему и полагалось быть, в святилище оказался сияющий новизной кубок. – Он ткнул в сторону чаши салфеткой в кофейных пятнах. Рис стоял голый посреди кухни, потирая обожженную грудь. Всякие глупости вроде халата его не волновали.

Дойл, одетый только в черные джинсы, сидел справа от меня.

– Король Света и Иллюзий решил, что котел украли. Он едва не объявил нам войну. – Чай в чашке Дойла оставался нетронутым. – Но никто котла не воровал. Он просто изменился.

Я отхлебнула чаю из собственной чашки.

– Хочешь сказать, так же, как менялась Черная Карета Ночной Охоты? Из колесницы – в карету, когда не осталось достойных возничих для колесниц, а не так давно из кареты – в черный лимузин?

– Да, – подтвердил Дойл, наконец отпивая чай. Глаза у него словно прикипели к чаше, будто ничто другое внимания не заслуживало.

– У древней магии есть свой разум, – тихо сказал Китто из кресла слева от меня. Кружку с горячим шоколадом он держал обеими руками, как ребенок. Коленки он подогнул к груди, и от его бордовых пижамных трусиков виднелась только тонкая шелковая полоска.

– Что могут знать о реликвиях гоблины? – с отзвуком старой вражды хмыкнул Рис.

– У нас есть свои предметы силы, – тихо сказал Китто.

Рис открыл рот, но Дойл оборвал его:

– Хватит. Сегодня – без свар. Сегодня, когда к нам вернулось одно из величайших сокровищ сидхе.

На этом все снова заткнулись. Никогда еще не видела, чтобы мои стражи не нашли, что сказать.

– Я думала, вы обрадуетесь. А вы будто на похоронах сидите! – Почему испугалась я сама, я знала. Я всю жизнь имела дело с магией, но еще ни разу мой сон не воплощался наяву. Мне это не понравилось. Пусть там хоть величайшее сокровище в мире – мне не нравилось, что предмет из моего сна стал настоящим и перешел в реальный мир.

– Ты все еще не понимаешь, – сказал Дойл. – Это – котел. Котел, который никогда не пустеет. Котел, который может накормить тысячи человек сразу. Котел, который может воскресить павшего воина, хоть тот и восстанет безмолвным. Это реликвия нашего народа, предмет первичной силы. Когда-то давно он возник у нас, появился из ниоткуда, как и Черная Карета, как многое другое. А потом он исчез – и мы потеряли возможность кормить наших последователей и впервые увидели голод.

Он поднялся, повернулся к окну, прижал к стеклу ладони и склонил лицо – будто хотел слиться в поцелуе с тьмой за окном.

– Мы уже не жили в Ирландии, когда разразился великий голод, но если б у нас оставался котел, я бы закинул его на спину и поплыл через океан.

В его голосе впервые на моей памяти различался намек на ирландский акцент. Сидхе обычно гордятся тем, что говорят без всякого акцента. Дойла никогда нельзя было отнести по произношению к какой-то этнической группе.

– Ты имеешь в виду Картофельный голод? – спросила я.

– Да, – почти прорычал он.

Он скорбел о людях, умерших за два столетия до моего рождения. Но для него боль была такой же острой, словно это случилось неделю назад. Я уже замечала, что бессмертные хранят чувства – любовь, ненависть, скорбь – дольше, чем люди. Дольше людской жизни. Для них время будто по-другому течет, и хоть я сидела бок о бок с ними, хоть жила вместе с ними, но время мы воспринимали по-разному.

Он заговорил не оборачиваясь, будто не к нам обращался, а к тьме за окном:

– Что делать богам, если они вдруг обнаруживают, что больше не в силах ответить на молитвы своих последователей? Если им приходится видеть, как умирают или страдают от болезней люди, которых они легко исцелили бы всего неделю назад? Ты слишком юна, Мередит, и даже Гален слишком молод, вы не сумеете по-настоящему понять, каково это. Вы не виноваты. Не виноваты. – Последние слова он прошептал прямо в стекло, наконец уткнувшись в него лбом.

Я встала со стула и подошла к нему. Он дернулся от моего прикосновения, но отодвинулся от окна, позволив мне обвить его руками за талию и прижаться покрепче. Он разрешил мне себя обнять, но был по-прежнему напряжен. Я старалась его успокоить, но он не принимал моего сочувствия.

Я проговорила, прижавшись щекой к теплой гладкой спине:

– Я слышала, что когда-то котел был не один. Что было как минимум три главных котла. И они изменили форму одновременно, превратившись в кубки. Мой отец винил в этом истории о Святом Граале из Артуровского цикла. Всеобщая вера во что-то может влиять на положение вещей. Плоть влияет на дух.

Под мои абстрактные рассуждения Дойла понемногу отпустило. Скорбь чуть утихла.

– Да, – сказал он. – Но первый котел назывался великим, ему было под силу все, что делали другие котлы. Два других котла могли меньше. Один исцелял и кормил, а другой был полон сокровищами – золотом и тому подобным. – Тон, которым он произнес последние слова, ясно показывал, что золото и тому подобное Дойл не считает и вполовину таким же ценным, как способность исцелить и накормить.

– Были и другие котлы, – напомнил Рис.

Дойл соизволил повернуть голову и взглянуть на него. Я позу не изменила.

– Не настоящие, – буркнул Дойл.

– Вполне настоящие, только они не были подарком от богов. Кое-кто из нас мог создавать такие предметы.

– У них не было тех способностей, что у великих котлов, – возразил Дойл.

– Зато они не испарились, когда боги лишили нас своих милостей.

Дойл развернулся, и мне пришлось отпустить его. Он метнулся к Рису:

– Боги не лишали нас своих милостей! Это мы отказались от возможности говорить с ними. Мы отказались от них, не они – от нас.

Рис примирительно поднял руки.

– Я не хочу об этом спорить, Дойл. Вековая давность не делает спор интересней. Просто решим, что здесь мы расходимся во мнениях. Все, что мы знаем наверняка, – это что великие реликвии когда-то начали пропадать. Предметы, созданные фейри собственноручно, остались при нас.

– До второго ограничительного заклятия, – уточнил Холод. После дневных событий это была самая длинная фраза, которую я от него услышала. Я пыталась заговорить с ним при встрече, но он оборвал меня довольно грубо и с тех пор избегал. Я едва не умерла, а дулся он. Очень на него похоже.

– Да, – как обычно тихо сказал Никка. – После этого созданные нами амулеты начали ломаться и разрушаться или просто перестали действовать. Заклятие словно выпило из них силу.

Я вечно забывала, что Никке несколько столетий от роду, пока он не говорил что-нибудь вроде этого.

– Не уверен, что все согласились бы на второе ограничительное заклятие, если б знали, что случится с нашими жезлами и посохами. – Никка качнул головой, каштановые волосы блеснули на свету. – Я бы не согласился.

– Многие не согласились бы, – подтвердил Дойл.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:46 | Сообщение # 19

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
– Если так, – поинтересовалась я, – то как же вы все согласились на заклятие, создавшее Безымянное? Оно ведь было третьим, и вы знали, чего ожидать. Вы знали, как много вы потеряете.

– Думаешь, выбор был большой? – хмыкнул Рис. – Или отказ от еще одной части силы, или изгнание в никуда.

– Мы могли бы остаться в Европе, – заметил Холод.

– Но как? – возразил Дойл. – Уйти из полых холмов, понакупать домов и жить среди людей? Скрещиваться с людьми... – Он взглянул на меня и добавил: – Я не хотел нанести оскорбление принцессе, но небольшая примесь другой крови – это одно дело, а вынужденные браки с людьми – совсем другое. Оставшимся в Европе пришлось дать письменное обязательство отказаться от своих обычаев. – Дойл широко развел руки. – Без обычаев и веры народ не существует.

– Потому от нас этого и потребовали, – сказал Рис. – Способ уничтожить нас и избежать обвинений в геноциде.

– У людей силенок не хватило бы нас всех перебить, – заявил Холод.

– Верно, – согласился Рис. – Но им хватило сил усадить нас за стол переговоров и заставить подписать договор, который большинство фейри всех видов сочли несправедливым.

– Факты я и раньше знала, – сказала я. – Но я впервые слышу, чтобы вы так эмоционально говорили об изгнании.

– Мы покинули Европу, чтобы спасти хоть часть волшебной страны, – сказал Дойл. – И вот на столе стоит этот кубок, и все начнется опять.

– Что начнется? – не поняла я.

– Богиня принесет нам свои дары, и Консорт принесет нам свои дары, а потом в один прекрасный день они исчезнут. Как нам верить, что данный нам дар не покинет нас в час нужды? – На темном лице боролись боль, гнев, отчаяние и надежда.

– Похоже, ты сам себе выдумываешь заботы, – сказала я. – Думаю, нам надо выяснить, обладает ли кубок теми же способностями, что и раньше, прежде чем волноваться, что будет, когда он снова исчезнет.

Рис покачал головой:

– Чаша по заказу не работает. Она кормила нас, когда это было необходимо. Она исцеляла тех, кто в исцелении нуждался. Священные реликвии – не предмет развлечения. Они выполняют свою роль, только когда в них есть нужда.

– Это предмет веры, – добавил Никка. – Нужно верить, что чаша поможет нам, когда это будет необходимо. – Голос его звучал довольно уныло.

– Вера! – произнес Рис голосом, настолько перенасыщенным эмоциями, что он звучал много ниже нормального. Слишком много в нем было не сказанного вслух. – Веру я бросил много лет назад, Никка. Не уверен, что смогу снова ее обрести.

– Наверное, все мы считали себя истинными богами, – сказал Дойл, – равными любым другим. Первое заклятие показало нам, как мы ошибались. – Он шагнул к столу и, казалось, готов был взять чашу в руки, но не взял. – Тогда мы поняли, что играть бога и быть богом – вещи разные.

Он качнул головой:

– Не тот урок, который я хотел бы получить дважды.

– Как и я, – откликнулся Рис.

– Я никогда не был сильнее, чем сейчас, – сказал Холод. – Для меня урок был другим. – По тону было не похоже, чтобы его урок понравился ему больше, чем остальным.

Мой отец позаботился, чтобы я узнала все факты нашей истории, но он никогда не сожалел вслух, никогда не выказывал той боли, какую я видела сейчас. Умом я понимала, что сидхе очень много потеряли, но прочувствовать, осознать – все же не могла. Может, я и сейчас не осознавала масштаб потерь, но я пыталась. Да поможет мне Богиня, я на самом деле пыталась.

– Разве не дети Дану потребовали, чтобы гоблины не были богами для людей? – спросил Китто. – Не это ли было вашим условием при первом нашем мирном договоре? Чем это отличается от того, что потребовали люди от всех нас?

Рис повернулся к гоблину:

– Как ты смеешь сравнивать... – Он умолк посреди фразы и качнул головой. Потом потер рукой лицо, как от усталости. – Китто прав, – сказал он.

На всех лицах отразилось изумление, даже на лице Дойла.

– Ты только что согласился с Китто? – выразил общее удивление Никка.

Рис кивнул:

– Он прав. Когда мы впервые пришли на земли гоблинов, мы были так же надменны и так же нацелены сломить их власть, как люди в последнюю войну – по отношению к нам.

– Не уверена, что со стороны людей присутствовала надменность, – поправила я. – Скорее страх, что следующая война с нами опустошит Европу.

– И все же наглость с их стороны – думать, что они могут диктовать правила поведения цивилизации, которая существовала за тысячи лет до того, как их предки покинули пещеры, – бросил Рис.

Возразить на это было нечего, так что я и не пыталась.

– С этим не спорю, – сказала я.

Рис ухмыльнулся:

– Ты не станешь возражать?

Я пожала плечами.

– С чего бы? Ты прав.

– Знаешь, у тебя ужасно демократичный стиль мышления для наследницы трона.

– Я десять лет росла среди демократичных американцев. Думаю, это научило меня определенной скромности. – Я улыбнулась Рису, никак не смогла удержаться. Рис временами на меня так действовал.

– Очень не люблю прерывать чей-то флирт, – сказал Гален, – но что же мы будем делать с этим котлом... кубком... как он там называется?

В политике Гален абсолютно безнадежен, но в практичности ему не откажешь.

– А что мы должны делать? – спросила я.

– Ну... – протянул он, и усмешка в его глазах померкла. – Мы о нем расскажем?

Все вдруг посерьезнели еще больше.

– Верное замечание, – сказал Дойл. – Нам нужно решить, будем ли говорить об этом кому-то и если да, то кому.

– Ты что, вздумал утаить информацию от королевы? – удивился Холод.

– Не утаить, только придержать. – Дойл сделал жест в сторону Китто. – За эти сутки чего только не случилось! Китто приобрел руку власти. Такую, какой не видели у нас со времен второго заклятия.

– Кстати, – поинтересовалась я. – А как его рука власти называется? Мои, скажем, – это рука плоти и рука крови, а как назвать эти фокусы с зеркалами?

– Это называется рука доступа, – ответил Дойл. – Потому что соединяет две точки для общения и переносит людей из одной точки в другую. Рука доступа, потому что дает доступ к другим.

– Логично, как услышишь разъяснение, – сказала я.

– Много где можно увидеть логику после того, как объяснят. – Дойл говорил почти спокойным тоном, но в лице сохранялось напряжение: оставалось слишком много вопросов. Вопросов, ответа на которые могло не быть вовсе.

– Королева захочет узнать о новых способностях Китто, – сказал Холод.

– Я ей уже сказал, – ответил Дойл.

– А о том, что Рис обрел свои божественные силы?

– Тоже, – кивнул Дойл.

– Когда только успел?

– Когда вы с принцессой отправились к Мэви в большой дом.

Холод задумался на миг, а потом, прежде чем снова поднял к Дойлу тщательно контролируемое прекрасное лицо, в его глазах промелькнуло что-то очень похожее на страх.

– Остальное она тоже знает? – Убрать неуверенность из голоса ему удалось не так хорошо, как из глаз.

– Ты о том, что Мередит, похоже, вернула Мэви ее божественность и, возможно, дала тебе твою? Или о том, что сама Мередит при этом едва не погибла? А может, ты спрашиваешь, доложил ли я ей, что принцесса обрела дар вещего сна?! Или о том, что мы теперь владеем чашей? Какой из этих вопросов тебя волнует, Холод?

– Он не хотел тебя злить, – сказала я.

– Не надо меня защищать! – вспыхнул Холод.

– Да что с тобой? Ты на меня всех собак спускаешь с момента, как я очнулась от обморока!

Холод вперился в кухонный помост перед собой. На помост он так и не поднялся, не хотел приближаться к нам – или, может, ко мне.

– Ты еще спрашиваешь? Я – твой телохранитель, твой Ворон, я клялся защищать тебя от любой угрозы – и едва не убил тебя собственноручно!

Я подошла и протянула к нему руку, но он отпрыгнул прочь.

– Я не хочу опять причинить тебе вред.

– Ты же видел, хотя бы ближе к концу, что мы вытворяли с Мэви. Думаю, я могу без опаски взять тебя за руку.

Холод встряхнул головой, занавесившись от меня длиннющими серебряными волосами. Волосы у него всегда были неправдоподобного цвета новогодней мишуры, но сегодня они сияли еще ярче, чем обычно. Я потянулась к этой сияющей завесе и обнаружила, что волосы влажные.

Он опять отдернулся, уйдя от моего прикосновения, прислонился спиной к кухонному шкафу и обхватил себя руками.

– Когда твой крик разбудил нас, я был покрыт льдом. Нет, – качнул он головой, – не льдом, инеем. Я проснулся покрытый слоем инея. Он почти мгновенно растаял, но на волосах иней был плотнее. Когда я вставал, волосы похрустывали от инея, как ветки на морозе.

У Холода был испуганный вид. Я опять попыталась взять его за руку, и он опять отстранился.

– Нет, Мередит! Я не умею управлять этой силой. Это не то что вспомнить забытые навыки. Эта магия мне раньше не принадлежала. – Он смотрел на меня широко раскрытыми перепуганными глазами. – Я не умею быть богом, Мередит. Я никогда не был богом!

– Мы научим, – сказал Рис.

– А если я не хочу учиться?

– Это другая проблема, дружище, – сочувственно вздохнул Дойл. – Богиня дает свои дары кому пожелает, и не нам спрашивать, почему и зачем.

Что пару минут назад Дойл именно это и спрашивал, он, видимо, забыл. А может, Дойл считал, что только он вправе подвергать сомнению действия Богини. В чем бы ни была его логика – или отсутствие таковой, – никто ему на его ошибку не указал.

 
Дата: Суббота, 04.12.2010, 15:47 | Сообщение # 20

Скоро Жена
Группа: VIP
Сообщений: 2217
загрузка наград ...
Статус:
Глава 10

– Мы должны рассказать королеве о чаше, – заявил Рис.

– Нет. – Дойл мотнул головой так резко, что тяжелая коса описала дугу в воздухе. – Она взбесится, когда узнает, что мы это скрыли, а я, к примеру, не горю желанием провести ночку-другую в Зале Смертности.

Залом Смертности называлась комната пыток Неблагого Двора. Когда-то христиане считали неблагих адскими демонами. Но если какая-то часть нашего двора и была подобием дантова Ада из знаменитой "Божественной комедии", так это Зал Смертности.

– Как и я, – сказал Холод.

– И я, – присоединился Гален.

– О нет, – прошептал Никка.

Я прислонилась к буфету и посмотрела на Дойла. Он больше тысячи лет был Мраком королевы. Ее правой рукой. Ее верным убийцей. Он был ей верен, хотя в последнее время его верность склонилась на мою сторону. И все же утаивать настолько важное событие от королевы было на него не похоже, особенно если учесть, что рано или поздно она все равно узнает. Она – Королева Воздуха и Тьмы: все, произнесенное в темноте, рано или поздно достигнет ее ушей. А слова "котел", "чаша" и тому подобные непременно привлекут ее внимание. Слишком важен был этот секрет, чтобы надеяться его сохранить.

– А почему ты не хочешь ей рассказать? – спросила я.

– Потому что чаша – не наша реликвия. Она принадлежала Благому Двору. Несколько веков назад чуть война не началась, когда Таранис решил, что мы ее украли. Что он предпримет, если узнает, что она теперь у нас?

– Но королева ему об этом не скажет, конечно, – сказал Гален.

Дойл наградил его таким презрительно-саркастическим взглядом, что Гален подался назад.

– Ты и вправду думаешь, будто среди нас нет шпионов? У нас шпионов при Благом Дворе хватает; нельзя не предполагать, что и Таранис имеет шпионов при нашем дворе. Вот это, – Дойл указал на мягко светящуюся чашу, так спокойно стоящую на столе, – в секрете не утаишь. Стоит вестям о чаше просочиться за пределы этой комнаты, и их не удержишь. Нам надо продумать, что мы станем делать, когда это случится.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Холод.

– Таранис потребует вернуть кубок ему. А мы что? Отдадим? А если нет – пойдем ли мы на войну с благими?

– Его нельзя отдавать Таранису, – решительно сказал Никка.

Все головы удивленно повернулись к нему. Твердость в решениях вообще для Никки не характерна, и уж совсем странно было, что он отважился высказаться по такому судьбоносному вопросу.

– Даже если нам будет грозить война? – уточнил Дойл.

Никка подошел к столу.

– Не знаю, но одно знаю точно: Таранис нарушил один из самых важных наших запретов. Он не меньше века скрывал от всех свое бесплодие, он даже отправил Мэви в ссылку за то, что она не согласилась выйти замуж за бесплодного короля. Он осознанно обрек свой двор на вымирание – на уменьшение силы, плодовитости, самой сущности своих подданных. А когда он испугался, что Мэви откроет или уже открыла нам его секрет, он выпустил на нас Безымянное. Выпустил на свободу самое страшное, что у нас было, хотя не мог подчинить его своей власти. Из-за него погибли невинные люди, а Таранису до них и дела нет. Нам удалось спасти Мэви и поразить Безымянное, но не окажись нас на месте, она погибла бы, а Безымянное могло опустошить пол-Калифорнии. И когда люди узнали бы, что всему виной магия сидхе, последствия для нас могли быть ужасными. Кто знает, как поступило бы людское правительство? А ведь Америка – единственная страна, согласившаяся принять сидхе как свободный народ вместе с нашими обычаями, нашей магией, со всем, что мы есть.

Во время этого монолога от Никки начало разливаться мягкое сияние, словно в его речи была магическая сила.

– Никто не спорит, что Таранис поступил эгоистично и не по-королевски, – сказал Дойл, – но он – король. Мы не сможем ни обвинить его в преступлениях, ни добиться его наказания.

– Почему не сможем? – спросил Китто, все так же сидя с ногами в кресле, с кружкой шоколада в руках.

– Он – король, – со значением повторил Дойл.

– Если царь гоблинов нарушает закон, его можно обвинить в этом перед всем двором. У нас так и делают.

– Сидхе не так прямолинейны, – ответил Дойл.

– Именно потому вы и одерживали верх над нами на протяжении веков – потому что вы самые коварные из фейри.

Я взглянула на Риса, и, наверное, что-то у меня на лице отразилось, потому что он сказал:

– Я не намерен ему возражать. Сидхе коварней, чем гоблины. Видит Богиня, сидхе коварней, чем кто бы то ни было из фейри.

– Как мило, когда сидхе признают правду, – хмыкнул Шалфей.

Я посмотрела на него. Человечек на полке шкафа рядом с огромной кружкой горячего шоколада выглядел совершенно безобидным. Впечатление детской невинности еще усиливалось из-за шоколадных "усов" у рта. Эльфы-крошки всегда спекулировали на своей миловидности. Но я видела, как их стая вырывала куски плоти из тела беззащитного, скованного цепями Галена. Они выполняли приказ принца Кела, но выполняли его с наслаждением.

Шалфей то ли свалился, то ли оттолкнулся от полки и взмыл в воздух.

– Все разговоры ваши впустую, дорогие мои сидхе, потому что мой долг – обо всем доложить королеве Нисевин. Может, вам и позволительно устраивать заговоры против вашей королевы, раз уж Мерри может стать ее преемницей, но Нисевин держит власть твердой рукой, и я рисковать ее неудовольствием не могу.

Он подлетел к столу и приземлился на него пушинкой, хотя на самом деле весил он гораздо больше, чем казалось на вид. По логике, он должен бы, наоборот, весить меньше – но если Шалфей приземлялся вам на руку, "лишний" вес очень чувствовался.

Эльф шагнул к чаше, но Дойл преградил ему путь рукой.

– Тебе и оттуда хорошо видно.

Шалфей уперся ладошками в стройные бедра и нагло глянул на заметно превосходящего размерами противника.

– Чего ты страшишься, Мрак? Что я ее украду и оттащу к своей королеве?

– Чаша – дар сидхе, и у сидхе она останется, – отрезал Дойл.

Шалфей прянул в воздух, закружился у светильников, как огромная моль, хотя крылья у него были от дневной бабочки, не от ночной.

– И все же мой долг – поведать все королеве Нисевин. Ваше право размышлять, говорить ли о чаше вашей королеве, но поскольку я своей сказать обязан, вам вряд ли стоит мешкать.

– Завтра вечером мы должны явиться ко двору, – припомнила я. – Ты можешь подождать с докладом до этого времени?

– Зачем мне ждать? – спросил он и спустился прямо к моему лицу, так что ветер от его крыльев играл с моими волосами.

– Потому что чем меньше будет тех, кто знает о чаше, тем менее это опасно для всех, включая твой народ.

Он погрозил мне пальчиком:

– Ц-ц-ц, принцесса, доводы разума на меня не подействуют. Я весь день держался поодаль, хоть твоя магия влекла меня, будто любовная песня сирен. – Он приземлился на стол передо мной. – Я не шел на зов потому только, что видел уже всю восхитительную любовь сидхе, какую хотел бы видеть со стороны, а не в твоей постели. Я не больно-то увлекаюсь наблюдением.

– Я обязалась раз в неделю делиться с тобой кровью, Шалфей. Это цена союза с твоим народом. И я свои обязательства выполняю.

Он протопал ко мне крошечными желтыми – в тон основному цвету крыльев – босыми ножками.

– Кровь, принцесса, – это прекрасно, но хороший перепих она не заменит. – Он облокотился на мою руку, как на забор, и уставился на меня черными глазенками. – Пусти меня нынче в свою постель, и я никому словечком не обмолвлюсь до прибытия ко двору.

Я отдернула руку; он едва не упал и взвился в воздух, сердито трепеща крыльями.

– Ты все еще пытаешься пролезть на трон, Шалфей? Я думала, мы с этим уже разобрались!

Он завис прямо у меня перед глазами, будто разозленный колибри, я слышала гудение его крыльев. Крылья настоящих бабочек так не жужжат.

– Да, у моей королевы было желание посадить меня своей куклой на неблагой трон, но да спасет меня Флора, принцесса, не это теперь меня заботит.

– А что же? – поинтересовался Дойл.

Шалфей сделал пируэт в воздухе и поднялся повыше, чтобы держать нас обоих в поле зрения.

– Постель. Я хочу опять возлежать с женщиной. Неужто в это так трудно поверить?

– Забудь, – сказал Дойл.

– Забудь, – сказала я.

А Китто заметил:

– Феям-крошкам секс нужен не больше, чем гоблинам, если взамен они могут добыть кровь и силу.

Шалфей выразительно глянул на гоблина, ставшего сидхе.

– Твой род нас поджаривает на вертелах и считает лакомством. Прости, если я не сочту твое мнение слишком весомым. – Сарказм он и не трудился скрыть.

Китто зашипел на него, и Шалфей зашипел в ответ.

– Хватит, – оборвал их Дойл. – Назови свою цену за то, чтобы сберечь наш секрет до завтрашнего вечера. Секса с принцессой не проси, этого ты не получишь.

Шалфей скрестил на груди руки и мастерски изобразил надувшегося ребенка. Впечатление еще усиливалось шоколадными усами на его физиономии, но я слишком часто видела этот маленький ротик перемазанным моей кровью, чтобы поддаться на уловку. Он разыгрывал ребенка, потому что только это ему и оставалось, но ребенком он не был. Он был опасным, коварным, язвительным и развратным – и нисколько не ребенком.

– Кровь бога тебя не устроит? – спросил Рис.

Шалфей совершил фантастический поворот в воздухе – вертолет какой-то, а не бабочка.

– Чью кровь ты предлагаешь – Мэви или же Холода?

– Свою собственную.

Шалфей мотнул головой.

– Ты – не бог.

– Моя сила снова со мной. Дойл сегодня назвал меня Кромм Круахом.

– Правда, Мрак? – повернулся к Дойлу Шалфей. Дойл кивнул.

– Даю тебе слово, что я вновь назвал Риса Кромм Круахом.

Шалфей завис перед Рисом, так что у того белые кудри заволновались от ветра. Шалфей подбирался ближе и ближе, почти вплотную. А потом стремительно нырнул вниз, лизнул лоб Риса и мгновенно отпрянул, не дав Рису себя схватить или шлепнуть. Впрочем, Рис и не пытался. Вот Гален попытался бы точно, но у Галена были те же причины ненавидеть фей-крошек, что у Риса – гоблинов, и ненависть была очень уж свежа.

– Ты не бог на вкус, Рис. Ты хорош и силен, но не бог.

– А когда ты в последний раз попробовал бога? – хмыкнул Рис.

Шалфей порхнул к Холоду, но не рискнул подлететь слишком близко. Холод не терпел, когда к нему прикасались против его желания. Века вынужденного целомудрия сделали его мало похожим в этом вопросе на других фейри. Я к нему могла приласкаться, но из прочих на это немногие отважились бы.

– Дай мне отведать твой вкус, Холод. На сей раз не кровь, только вкус.

Холод угрюмо зыркнул на эльфа и качнул головой:

– Я не шлюха, кровью не торгую.

– Вот кем ты меня считаешь? – поинтересовалась я настолько же холодно, насколько горяча была моя злость. Холод почти достал меня своими выходками. Я сегодня чуть не умерла; может, это мне пришла очередь надуться?

Холод явно смутился.

– Я не имел в виду...

Я шагнула к нему:

– Если я могу пожертвовать каплей крови ради дела, то чем ты так уж хорош для такого?

Он махнул в сторону эльфа.

– Не хочу, чтобы этот ко мне присасывался.

– Со мной это происходит раз в неделю, Холод. Если принцессе это подходит, то и тебе подойдет.

Его лицо превратилось в надменную маску, как всегда, когда он пытался скрыть свои чувства.

– Это твой приказ? – Голос был ледяной, и я поняла, что сейчас между нами может вырасти преграда – может, на сутки, может, навсегда. С Холодом не угадаешь.

Я шагнула еще ближе. Он отдернулся, и я медленно опустила протянутую к нему руку.

– Нет, но я тебя прошу. Пожалуйста, помоги нам.

– Я не хочу...

Я прижала к его губам кончики пальцев, и он мне не препятствовал. Теплое дыхание согревало мне пальцы.

 
Форум » Изба Читальня (чтение в режиме он-лайн) » Серия Мередит Джентри » Соблазненные луной. (3 книга)
  • Страница 1 из 4
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • »
Поиск:
Статистика Форума
Последние темы Читаемые темы Лучшие пользователи Новые пользователи
Любимый Зомби (0)
Сладкое Искушение (0)
Девушка, Козёл и Зомби (0)
Цитаты (105)
Рецепты фирменных блюд (109)
Ангел для Люцифера (371)
Мальчик и Дед Мороз (0)
В погоне за наградой (6246)
ЧТО ЧИТАЕМ В ДАННЫЙ МОМЕНТ? (1092)
БУТЫЛОЧКА (продолжение следует...) (5106)
Блондинки VS. Брюнетки (6894)
В погоне за наградой (6246)
Карен Мари Монинг (5681)
БУТЫЛОЧКА (продолжение следует...) (5106)
Слова (4899)
Везунчик! (4895)
Считалочка (4637)
Кресли Коул_ часть 2 (4586)
Ассоциации (4038)

Natti

(10467)

Аллуся

(8014)

AnaRhiYA

(6834)

HITR

(6399)

heart

(6347)

ЗЛЕША

(6344)

atevs279

(6343)

Таля

(6276)

БЕЛЛА

(5383)

Miledy

(5238)

Вампирка7400

(30.01.2023)

Mirra6136

(30.01.2023)

Mikheenchik

(29.01.2023)

apetrushina7390

(28.01.2023)

ження

(28.01.2023)

Курт

(26.01.2023)

kor-articulus

(24.01.2023)

genocyd2009

(24.01.2023)

Elly23

(21.01.2023)

korikokoro

(21.01.2023)


Для добавления необходима авторизация

Вверх